— Это Мелвас.

Эш внимательно смотрит на меня, медленно опуская руку, чтобы поправить серебряные часы на запястье.

— Предварительное расследование говорит о том, что это иранские повстанцы, с которыми он и Пенли Лютер конфликтовали тридцать лет назад.

— В этом нет никакого смысла, Эш. Политические враги тридцатилетней давности, у которых никогда не было ни денег, ни власти, не станут охотиться за тобой, если ты больше не представляешь угрозы. Мелвас снова пытается навредить Грир. Ему было недостаточно подорвать ее репутацию; теперь он хочет перебить ее семью. И она будет следующей, если мы что-нибудь не предпримем.

Его пальцы все еще теребят часы, но он не сводит с меня глаз, пока говорит.

— Возможно, ты прав, Эмбри. На самом деле, у меня такое чувство, что так и есть. Я бы не стал отрицать, что Мелвас нанял этих людей, и поверь мне, если мы найдем хоть крошечное доказательство того, что это его рук дело, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он заплатил за содеянное. Но, в конце концов, я не могу использовать этот офис для того, чтобы действовать на основании догадок и подозрений.

— На войне никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, — настаиваю я, наклоняясь вперед. — Твоя чуйка — вот что спасало жизни в Карпатии. Сколько раз мы не имели никаких разведданных, или неверной информации, или неполных отчетов, но мы все равно вступали в бой?

— Потому что нам приказывали, — замечает Эш. — А теперь приказы отдаю я. И это не просто война, Эмбри, есть о чем беспокоиться, кроме того, как быстро мы сможем построить следующий аванпост.

— Я уверен, тут нечто более…

— Ты? Не думаю, что ты понимаешь. И ты потерял право защищать Грир, когда Абилин забеременела от тебя.

Вот оно что.

Вот в чем дело, черт возьми.

— Да тебе не терпелось высказать это, верно? — спрашиваю я хладнокровно.

Эш отвечает так же хладнокровно:

— Я ждал дольше чем ты, прежде чем трахнул Абилин.

Какое-то мгновение мы смотрим друг на друга, и я первый отвожу взгляд, опуская глаза на его ботинки.

— Все было не так.

— Ты говорил, что это будет просто игра на публику. Говорил, что не собираешься с ней спать.

— Я и не собирался трахать ее! Просто так…

Эш закатывает глаза.

— Просто так получилось? Боже, Эмбри, если отбросить все остальное, ты можешь хотя бы не быть настолько банальным?

Я зло смотрю на него.

— Если отбросить все остальное? Что, черт возьми, это значит?

— А ты как думаешь? Мы с Грир любим тебя, мы доверяли тебе. Даже несмотря на то, что ты дважды отверг меня. Даже несмотря на то, что ты бросил Грир в Чикаго много лет назад. Даже несмотря на то, что последние пять лет ты трахал все, что движется…

— Включая и тебя, помнишь?

— И сколько времени прошло, прежде чем ты понял, что готов к этому? Целых полторы недели после первой брачной ночи?

Его длинные черные ресницы быстро двигаются, на скулах играет мускул, и я вижу: он не зол, ему больно. Ревнует. Я ожидал, что он будет злиться из-за Грир, когда вошел в кабинет, но то, что ему больно за себя, что он чувствует себя преданным, вызывает во мне всплеск каких-то новых чувств. Неважно, в насколько опасную игру я ввязался с Абилин, у меня язык не поворачивается сказать ему что-то еще, кроме ужасной правды.

— Абилин накачала меня наркотиками, Эш.

Он замирает, осознавая сказанное мной.

— Что?

— В тот день я сдал анализ крови, просто чтобы убедиться, и она, по сути, сама призналась в этом. Обнаружили ГОМК, сиалис и еще кое-что. Но оказалось, что у меня есть рецепты на все эти лекарства.

— Ты никогда не принимал ГОМК или сиалис.

— Верно. Она подделала и заполнила все рецепты. Я проверил кабинет врача в Белом доме и нашел в карточке записи о посещениях, во время которых мне были назначены эти препараты.

Эш хмурится.

— Доктор Ниниан так бы не поступил.

Я пожимаю плечами.

— Я собираюсь все выяснить. Но даже если она это сделала, это ничего не меняет. Абилин беременна. — Следующие слова мне даются с трудом. — Возможно, моим ребенком.

— Ты прав, — говорит Эш, и пыл наконец-то покидает его голос. Теперь он выглядит грустным. — Это ничего не меняет.

Я думаю о Грир в ее кабинете в Джорджтауне, она буквально пылала праведным гневом, а ее светлые волосы были влажными и взъерошенными, когда я ласкал ее киску в нагретой солнцем комнате. Я думаю о первой брачной ночи, о том, что мы говорили и чем делились.