Я злюсь на себя и на неё. Почему из всех моих слов она вырвала из контекста только слово «мерзко» ?!

– Я мерзкий! Я плохо поступил.
– Вспомнил себя шестилетнего, когда нашёл припрятанные к Пасхе конфеты, и все съел. Интересно, сейчас ситуация похожая?

– Я!
– вдруг выкрикивает Эля мне прямо в лицо. Она, видимо, решила все мои слова использовать против меня.
– Я ушла, чтобы не слышать твои извинения. Я не хотела, чтобы ты снова приходил сюда и распинался передо мной! Ты не понимаешь, что обижаешь меня?

Я смотрю на её увеличившиеся веснушки, на красные пряди, торчащие, как антенны, на взмахи её длинных рук. Мне кажется, они поднимают ветер!

Она в бешенстве. Она не слышит моих оправданий. Она не понимает моих причин. Вся суть её криков сводится к тому, что я идиот и зря припёрся. Вот так грубо, но дословно.

– Ты пожалел о том, что пришёл, да?
– она устало прислоняется к столу. Кажется, гроза прошла. Она обречённо смотрит на меня, и я понимаю, что передо мной уже не обвинитель, а осуждённая.

– Тогда или сейчас?
– осторожно уточняю я.

– Тогда,- устало вздыхает она.

Мы оба вздрагиваем от сигнала кухонного таймера. Я с благодарностью смотрю на мандарин со стрелочками, а Эля открывает духовку. Я стою рядом с дверью, и у меня есть пара минут, пока она вынет горшочки с супом. Но я хватаю со стола полотенце и помогаю ей с горячей посудой.

<p align="center">

Эля

Он сидит прямо передо мной и ест суп. Разглядывает содержимое горшочка, мешает ложкой, осторожно трогает губами сырную корочку.

Я почти не злюсь. Я выплеснула столько эмоций, что мой внутренний огонь потух, в нём только тлеют угольки, но они уже не причинят вреда.

Сейчас я могу смело сказать, что хочу, чтобы он смотрел не в тарелку, а на меня. В этот момент я такая смелая, что готова лететь в космос. Без вопросов!

Сева съел всё. А потом помог мне помыть посуду. Он такой услужливый и предупредительный, что это настораживает. Когда последняя ложка засияла в его руках, я задаю ему прямой вопрос:

– Почему ты настаиваешь на извинениях? Почему не оставляешь меня в покое?
– Кажется, это уже два вопроса, но они для меня неразрывны.

Он издаёт тяжёлый вздох, и я готова к приговору.

– Я повёл себя вчера очень… нагло?
– он ищет подсказку в моём взгляде, но не стоит надеяться, я не дам.

– А я?
– через секунду понимаю, что бросила ему спасательный круг.

– Ты?
– Он явно ошеломлён.

– Да, Сева, я тоже повела себя нагло? Я тоже допустила лишнее? Я тоже виновата?

– Нет, конечно,- его брови оказываются где-то в районе макушки. С ними можно попрощаться.

– Я тоже не считаю себя виноватой. Мне кажется, что произошло то, чего мы захотели об-б-ба.
– Почему я заикаюсь?
– Может, сейчас, когда ты протрезвел, ты понял, что погорячился? Я далеко не красавица и прекрасно об этом знаю, но я не бросаюсь на всех подряд. А свои извинения можешь засунуть в какое-нибудь укромное место. Договорились? – Я ухожу в свою комнату. Дорогу домой он прекрасно знает.

Я сдвигаю в сторону плюшевого тигра, длинное туловище которого занимает половину кровати, потом обматываю его вокруг себя – идеальная поза для грусти.

Прошлой ночью я была определённо счастлива. Мне было легко и спокойно в руках Севы. Я забыла, что бабушка болеет, забыла, что в городе совсем одна. Всё исчезло. Это было волшебство. Только для меня.

Я была в эпицентре нежности, заботы, лёгкости, эйфории! Сева качал меня на волнах страсти, и мне было не страшно. Мне было очень хорошо.

Казалось, что Сева разделял мои чувства. Он довольно мурлыкал мне в ухо, и никак не хотел меня отпускать.

Это была моя первая близость за последние четыре года. Это была самая лучшая ночь за всю мою жизнь.

А теперь надо вернуться к холодной и дурацкой реальности, где передо мной извиняются за чудесные моменты. Ненавижу!

Я вытираю набежавшую слезу хвостом своей игрушки. Хорошо, что я привезла Тима с собой, мне кажется, я больше никогда не смогу спать одна.