— Селератный педогенез, — сказал Митя. Он словно вслушивался в себя. — Нет, я изучал не биогеоценологию, а что-то другое…

— А что? — с любопытством спросил Серёга.

Митя пошевелил пальцами, точно ощупывал нечто неосязаемое.

— Что-то мелькает, а ухватить не могу…

— Ладно, ещё догонишь, — великодушно пообещал Серёга.

Гигантский грузовик плыл в зелёных разливах, а вдали, как линия берега, появилась тёмная зубчатая граница более высокого леса. Серёга, вздохнув, поднялся и направился в рулевую рубку.

— Сваливаем, — сказал он Мите. — Сейчас по просеке попрём.

В рубке Серёга переключил машину на ручное управление.

«Лю Чонг» оказался шире, чем просека. Серёгу это не смутило: он верил в победительную мощь машины, что принимала в кузов двести тонн грунта и вывозила его на подъём из карьера. Левыми колёсами грузовик катился по мелкому подросту на свободном пространстве, а правой стороной загребал чащу. Удар капота сбивал деревья, они с шумом падали на просеку или друг на друга. Машину качало и трясло, под колёсами яростно трещало. Длинные ветви скребли по борту, по кузову, подметали площадку возле рулевой рубки, точно хотели схватить и вытащить из рубки водителя, который устроил это бедствие. В воздухе кружили сорванные листья. Грузовик вспарывал дебри и вываливал их зелёные внутренности себе на морду.

Митя смотрел, как деревья ломаются и размахивают руками. Даже в рубке он уловил свежий и будоражащий запах израненного леса — и вдруг, подпав под власть запаха, словно растворился в лесу, не теряя себя. Всё, что ощущал и осязал этот лес, Митя тоже ощущал и осязал. Пускай лес мутировал от излучения, он всё равно был живым: он страдал и в какой-то недоступной своей глубине вскипал от гнева. Наваждение опалило Митю — и развеялось.

— Лес чувствует, как мы его мучаем, — потрясённо сказал Митя Серёге.

— Ни хера он не чувствует, — ответил Серёга. — Его срубят через три года.

— Он знает, — убеждённо произнёс Митя.

Серёга покосился на брата с подозрением.

— Это ты знаешь, а не он.

Митя мрачно пожал плечами.

— Ты облучился, Митяй, — недовольно пояснил Серёга. — Ты в Бродягу превращаешься. Бродяги всякую байду в лесу понимают.

Ему впервые стало жаль брата. И сразу его взяла досада. Какого хрена?! Митяй знал, когда пошёл в лес за Харлеем, что обязательно словит нехилую дозу облучения. Он сам на это согласился. Чего его жалеть?

— В город вернёшься — вылечишься, до лешака тебе ещё далеко, — сказал Серёга. — Лешаки — это беспредел конченый, а Бродяга — так, терпимо.

Грузовик свирепо прорывался дальше, как носорог: давил, крушил, сметал с пути. Деревья покорно падали, порхала листва, ревел дизель.

Дорога через большой лес заняла часа полтора, а потом впереди снова распростёрлась освещённая ярким солнцем равнина с низенькой порослью. И дальше, за пологим изгибом холмов, густо-синими волнами встала длинная горная гряда. Где-то перед ней и лежало невидимое пока Банное озеро.

Путь искать не приходилось: главная улица посёлка и являлась дорогой на Белорецк. Когда-то асфальтовая, а сейчас непонятно какая, она была плотно утрамбована машинами и протравлена кислотами до керамической красноты. По мнению Егора Лексеича, трасса не представляла опасности: она тупиковая, все лесоразработки далеко и лесокараванам здесь делать нечего.

Заброшенный курортный посёлок вытянулся по берегу озера километра на два. Кирпичные коттеджи, фигуристые виллы, двухэтажные бревенчатые пансионы, рестораны, клубы, спортзалы, гаражи — всё затоптал могучий лес. Здесь его не рубили — неудобно, и он вымахал в полный рост. Во дворах высились шатровые ёлки и раскидистые рябины, над домами взлетали стволы сосен. Кусты росли на балконах и верандах, крыши зеленели мхом.

— Эх, такой бы теремок, да мужичка работящего, да детишек выводок… — мечтательно вздохнула Талка, глядя на посёлок поверх броневого борта.

— Начни покуда с мужичка, Наталья Батьковна, — игриво посоветовал ей Матушкин, он стоял рядом. — А там авось и само добавится.

— Хоба! — изумился Костик. — Секите, подвесная трасса!..

Вдали в просвете меж деревьев мелькнул травяной и каменистый склон горы, а на нём — линия бетонных столбов канатной дороги.

— Богато жили, да, шеф? — Фудин посмотрел на Егора Лексеича.

— Вот америкосы на нас и напали.

— Что же за люди там? — огорчилась Алёна. — Кому это всё мешало?

— Лет двадцать назад комбинат восстановил часть этого посёлка и устроил санаторий для работников, — рассказал Егор Лексеич. — По пятьсот человек на сезон приезжало. Но дело не выгорело. Всё закрыли.

— Почему? — спросил Фудин.

— Деньги кончились. Китайцы платят гроши — комбинат-то и так ихний, а Европа отказалась от бризола и дизелей и перешла на фитронику.

— Пидоры мокрожопые, — оценил европейцев Матушкин.