– Ба, кого я вижу!
– радостно крикул он, направляясь к Сераковскому и раскрывая объятия.

"Боже, откуда он меня знает?
– подумал Зыгмунт, тоже с жаром отвечая на приветствие.

– Пан Аркадий, скорей рассказывайте, кто этот юноша, которого я полюбил с первого взгляда.

– Ты бы сперва помолился за изгнанника, - перебил его Венгжиновский.

– О, помолиться я всегда успею.
– Ксендз отпустил Сераковокого и перевел взгляд на икону.
– Матка бозка Остробрамска, змылуйсе над нами, бедными поляками, а над москалями як себе хцеш...

– Э-э, отец префект, так дело не пойдет!
– раздался насмешливый басок нового гостя.
– Кто же будет заботиться о москалях?

– О, Федор Матвеевич! Рад вас видеть!
– Ксендз оставил Сераковского и бросился навстречу "москалю" Лазаревскому, который шутливо попятился к двери.

– Пан Михал, побойтесь бога, ведь мы уже с вами сегодня дважды лобызались!

– Ну и что же? Бог троицу любит.

Он все же попытался поцеловать Лазаревского в губы, но дотянулся лишь до густой, аккуратно подстриженной бороды.

Когда Венгжиновский уже познакомил Зыгмунта с этими двумя ("Лазаревский Федор Матвеевич, чиновник особых поручений при председателе Оренбургской пограничной комиссии"... "Михал Зеленко, а по-русски Михаил Фадеевич, бывший ссыльный, а теперь капеллан Оренбургского корпуса"...), в комнату ввалился, поблескивая стеклами очков, толстенький человечек, представившийся Сераковскому Михаилом Игнатьевичем Цейзиком, оренбургским провизором. Провизор притащил с собой большой, из красного дерева ящик, оказавшийся фотографическим аппаратом.

– Нет, нет, не отказывайтесь, пан Зыгмунт, я обязательно должен сделать с вас снимок!

– Знаменитый человек.
– Венгжиновский похлопал Цейзика по плечу.
– Он имеет единственную на весь Оренбург фотографическую камеру!

Постепенно комната наполнилась народом. Это были либо ссыльные, либо уже вольные люди, оставшиеся служить в этом крае. Они крепко пожимали Сераковскому руки, говорили добрые, ободряющие слова, в которых он сегодня особенно и не нуждался, потому что чувствовал себя необычайно приподнято.

За большим дубовым столом пили чай из медного самовара, обсуждали последние местные новости, расспрашивали аптекаря - когда же, по его мнению, окончится эта холера?
– но всего более слушали Сераковского, который громко, радуясь, что рядом друзья, рассказывал о своем аресте, Третьем отделении, Петербурге...

Сидели долго, пели польские и русские песни и не заметили, как заглянул в окна розовый, необычайно яркий рассвет, предвещавший зной и ветер. Лишь тогда гости разошлись, но Сераковский так и не прилег. "Последние свободные часы, - подумал он, - а потом казарма и муштра". Чем ближе подходило время к десяти, тем тревожнее становилось на душе. Что-то ждет его у генерал-губернатора, который, говорят, крут и строг, особенно со ссыльными?

Город проснулся рано. О начале дня возвестили резкие крики верблюдов, позвякиванье колокольчиков на их шеях и гортанные голоса погонщиков. Хозяин и гость вышли из дому загодя, чтобы, упаси бог, не опоздать в штаб корпуса.

Солнце еще только грело, а не палило, не жгло, как днем, и горожане запрудили улицы. Кричали торговцы, на ломаном русском языке зазывая покупателей. Прошла рота солдат. Служащие в форменных кителях неторопливо направлялись в присутственные места.

На проезжей части улицы лежал чернобородый человек, должно быть крестьянин-переселенец, и тихо звал на помощь. Прохожие обходили его стороной.

– Сейчас умрет, - сказал кто-то из толпы.

– Почему никто не поможет?!
– опросил Сераковский и, прежде чем пан Аркадий ответил, подбежал к умирающему.
– Дайте хотя бы воды!

Пока из соседнего дома принесли воду, Сераковский поддерживал руками голову крестьянина.

Подъехал на казенных дрожках военный лекарь и, мельком взглянув на обоих, распорядился:

– Отвезите тело на съезжий двор!

Толпа в ответ загудела.

– Он жив еще!
– крикнул кто-то.
– Живых хороните!

– Это ты травишь людей!
– раздался голос.

– Он, он травит! Бей его!

Кто-то бросился вперед и остановил лошадь, другой схватился за рессору дрожек, третий начал стаскивать с козел кучера... Но тут послышался полицейский свисток, топот коней, свист казачьих нагаек. Толпа сразу отхлынула, рассеялась, и на опустевшей мостовой остались лишь дрожки с седоками, Сераковский, все еще державший голову несчастного, да рядом пан Аркадий.

– Так нетрудно и заразиться, молодой человек, - сказал доктор. Оставьте, он уже мертв...