Дорога была знакома, вот блеснул сталью Урал, уже вошедший в берега после весеннего разлива, еще один поворот направо, и можно заходить почти в любой дом - в каждом живут поляки.

Сегодня Сераковский шел в "поместье Венгжиновского", которое по привычке продолжал так называть, хотя пан Аркадий уже переехал в Одессу, но дом свой пока не продал, оставил землячеству; здесь останавливались прибывавшие в Оренбург гости, здесь же и встречались по субботам. Сераковский спешил как раз на такую встречу, весело насвистывая что-то: опаздывать он не мог, так как сам, по своему почину ввел эти субботние встречи.

В доме жила худенькая старушка-полька, которая топила зимой печи и убирала в комнатах. Звали ее пани Тереза.

Окна были открыты настежь, и в помещении стоял сладковатый запах сирени, наполнявшей палисадник, и чебреца; пучок этой сухой травки пани Тереза засунула за образ Остробрамской богоматери, перед которым горела толстая свеча. Слева от иконы висел большой портрет Тадеуша Костюшко в генеральской форме и с американским орденом Цинцинната, полученным за участие в войне североамериканских колоний за независимость. Посреди комнаты стоял длинный стол, и на нем несколько больших глиняных кружек по числу ожидаемых гостей.

– Что-то панство запаздывает, - сказала пани Тереза, перетирая полотенцем кружки.

– Многие из них подневольные люди.

– Да, да, я понимаю...
– Она вздохнула.

Явились почти все сразу. Это была примерно та же компания, которая собралась в доме Венгжиновского в первый день приезда Зыгмунта в Оренбург. Пришел, попыхивая сигарой, бородатый Федор Матвеевич Лазаревский. Быстрым, торопливым шагом поднялся на крылечко ксендз Михал Зеленко, молодцеватой походкой вошел Карл Иванович Герн в ладно пригнанной форме штабс-капитана. Едва протиснулся в дверь сильно располневший за два года провизор Цейзик и со словами "Неужели я опоздал?" стал целовать руки пани Терезе. Затем на пороге показались еще трое, все в солдатских мундирах, - Бронислав Залеский со своим неизменным другом Людвиком Турно и Ян Станевич, прибывший в Оренбург менее года назад.

– Добрый вечер, господа! Здравствуйте, пани Тереза!
– раздались приветственные возгласы.

Станевич сердечно пожал всем руки, глядя каждому в глаза и улыбаясь от того, что снова видит друзей. Был он молод, светел лицом, приветлив и, как все, носил короткие, аккуратно подстриженные усики. В Оренбург его перевели из Дворянского полка - за вольнодумство - и зачислили во второй линейный батальон, где "примерным поведением и усердием" он должен был заслужить офицерский чин, однако же не прежде 1855 года.

Каждый из пришедших что-либо прихватил с собой, и не только продукты, которые тут же уносила на кухню пани Тереза, но и нечто другое, например новую книгу, или письмо "оттуда", с родины, привезенное с оказией, а значит, минуя цензуру, или свежую газету, которую удалось выпросить у писаря на вечер.

– Господа, имею новость номер один, - нетерпеливо произнес ксендз Зеленко.

– А именно, пан Михал?
– спросил Сераковский.

– Генералу Обручеву дают отставку. Его дни в Оренбурге сочтены. Но пока... пока это большой секрет, господа!

– Интересно, откуда святой отец узнает политические новости раньше всех?
– поинтересовался Герн.
– Можно подумать, что он работает в Генеральном штабе или в Сенате.

– Ничего...
– Зеленко скромно потупил глаза.
– Иногда и простой капеллан корпуса может узнать кое-что интересное раньше работника Генерального штаба.

– Коли так, то кто же, по-вашему, намечается вместо Обручева?

– Опять же по секрету, господа... Генерал Перовский.

Герн рассмеялся.

– Самое забавное, - сказал он, - что пан Михал сообщил нам сущую правду. Есть достоверные сведения: Обручева сменяет Василий Алексеевич Перовский.

– Перовский - это хорошо или плохо?
– спросил Сераковский.

– Судя по рассказам знавших его людей, крут до жестокости, однако ж справедлив и прям.

– Жили при одном губернаторе, поживем при другом, - меланхолически заметил Станевич.
– Не в этом дело.

– А в чем же?

– В том, что Бронислав получил письмо от Эдварда... Бронислав, покажи, пожалуйста, конверт.

– Из Вильно?

– Увы, из Петрозаводска, - ответил Залеский, вынимая письмо из кармана.
– Из Петрозаводска, куда его выслали под надзор. Оказывается, он имел неосторожность издать в Вильно одно свое сочинение - "Иордан", в котором была обнаружена "неблагонадежность" автора - поэта Антония Совы. После чего последовало "высочайшее повеление".

– Боже мой! Как раз эту книгу у меня отобрали при обыске на границе, - воскликнул Сераковский.

– Между прочим, Эдвард пишет, что хотел бы поменять место ссылки на Оренбург и уже подал прошение на имя министра иностранных дел.

– Прекрасно! Нам как раз не хватает хорошего поэта, - сказал Зыгмунт.
– Шевченко угнали на край земли...

– И еще не хватает молока, - добавил провизор, глядя на пустые кружки.

– Да, мы, кажется, заговорились.
– Сераковский встал.
– Пани Тереза, у вас готово?