— Как это было с Рикки, — я показал большим пальцем в сторону 17 камеры.

— Да, и этим я заслужил средний палец, но это типично. Парень свернулся под одеялом.

У 19 двери я заглянул первым, заметив мужчину, который лежал на кровати, задрав ноги на стену. Там тихонько играло радио, но я не разобрал мотив. Мое появление в окошке привлекло его внимание, и он повернул голову. Когда наши взгляды встретились, он помрачнел и крикнул.

— Опять белых мальчиков нанимаете, бл*ть? Кто бы мог подумать. Привет, белый пацан. Ты, наверное, дружок Рей-Рея, — его улыбка демонстрировала зубы и казалась почти садистской. Я не смутился. Он не был первым заключенным, который пытался обзывать меня или запугивать. Эта работа требовала невозмутимости.

— Это Джеффери, — сказал Хавьер, усмехнувшись.

— Зови меня Джефф, придурок.

— Ах да, виноват. Джефф. Временами у него рот не закрывается. Надо уметь не обращать внимания на это дерьмо. Ты новенький, ты белый, так что будешь его новой мишенью. Он тебе таких историй наплетет, что не поверишь. У него креативное воображение. Но все это чухня.

— Он психически нестабилен? — спросил я, пока мы проверяли 20 дверь. Вопрос был логичным. В тюрьме было немало людей, чье психическое здоровье находилось под вопросом. Часто их бросали за решетку вместо психушки, где они могли бы получить лечение.

— Да тут все немного нестабильны. Что поделаешь, когда столько времени проводишь за решетками. Нельзя же просидеть десять с лишним лет, проводя в камере по 22 часа в сутки так, чтобы это на тебя не повлияло.

— Верно.

— Но нет, у Джеффа нет никакого диагноза. Он обычный чудак в камере смертника. Сертифицированный социопат.

— Я все слышу.

— А ты и должен был слышать, Джеффери. Может, разденешься? Мы скоро поведем группу в душ. Может, я заберу тебя первым, если будешь готов.

Мы проверили следующую камеру (ее обитатель спал), затем подошли к последней камере в ряду, на двери которой значилась черная цифра 21. Хавьер заглянул внутрь и задержался дольше привычного. Когда он отстранился, мне стало любопытно.

Он покосился на меня и вскинул бровь.

— Тут Бишоп. Мы зовем его мрачным гигантом или безмолвным гигантом. Мало говорит, но почему-то кажется устрашающим. Большинству охранников некомфортно с ним. Почему-то сильный молчаливый тип внушает постоянные опасения. Никогда не знаешь, о чем он думает, и эти пронизывающие темные глаза смотрят прямо в душу.

— С болтунами никогда не приходится гадать, что творится у них в башке. Они сами тебе скажут. А с этим остается гадать.

Хавьер отошел в сторону, и я заглянул в окно камеры. Мужчина внутри казался непригодным для комнаты таких размеров. Даже пока он сидел на кровати в углу, я видел, что он намного выше меня. Почти два метра ростом, если бы меня попросили угадать.

Одна его нога была вытянута на кровати, вторую он опустил на пол. В руках у него была потрепанная книжка. Белая футболка резко контрастировала с темно-коричневой кожей. Он держал голову опущенной и читал.

Как такой здоровенный мужчина спал на такой крохотной кровати. Если он ляжет, то ноги наверняка свесятся с другого конца. Пусть у давно сидящего заключенного мышцы неизбежно атрофировались, у него они все равно были подтянутыми и очерченными. Подозреваю, что этот парень с умом использовал время досуга.

Я настолько отвлекся на габариты мужчины, которого Хавьер назвал Бишопом, что не сразу заметил другие детали его камеры, отличавшие его жилье от других заключенных. Каждый дюйм комнаты был покрыт рисунками. Не прилепленными рисунками, а угольными набросками, сделанными непосредственно на бетоне.

И они были невероятными.

— Иисусе, — прошептал я едва слышно. — Это он нарисовал?

— Все до единого. Когда он сделал это в первый раз, его заставили отмывать. Выписали предупреждение, и он 90 дней провел без привилегий на втором уровне. Как только он снова поднялся на первый, и ему вернули принадлежности для рисования, он сделал то же самое снова. Он начинает с той стены, которую мы не видим, так что когда он изрисует ее всю и переходит к следующей, проходит месяц или около того. Потом он снова попался. Та же история. Снова и снова. После пятого или шестого раза Рей доложил начальнику тюрьмы. Тот сказал забить. Он никому не вредит. Ну и вот результат.

— Вау.

— У чувака талант. Жаль, что он остается за решетками.

Сложно было различить все через зарешеченное окно, но от того, что я видел, перехватывало дух. Там были птицы и цветы, бабочки и деревья, дома с тротуарами и машинами, люди молодые и старые. Мир, которого у Бишопа больше не существовало.

Волоски на моей шее встали дыбом, и я перевел взгляд на мужчину на кровати. На меня смотрели абсолютно черные глаза. У Бишопа была бритая голова, квадратное лицо и полные губы. Но именно глубина его внимания выбила меня из колеи. «Пронизывающий» — это неподходящее слово для описания его взгляда. Он как будто смотрел в мою душу, и мое сердце забилось чаще, но я не мог понять, вызвано ли это страхом перед молчаливым гигантом или чем-то другим.