Милош отсалютовал ему кружкой и выпил за здравие своей матери. Остальные подумали и пришли к выводу, что этот тост стоит поддержать.

— Выясни первоисточник, — сказал Берингар, опуская почти нетронутую кружку. Густав покивал, слегка барабаня пальцами по столу. — Вероятно, мы скоро закончим, сюрпризов пока хватит.

— Вы помните Сореля? — неожиданно спросил Милош. — Этого парижского хмы… молодого человека с идеалами? Он как раз гипнотизёр, мог обидеться, что мы его не взяли. Серьёзно так обидеться, как дитя французской революции.

Вкратце объяснили Густаву, кто такой Сорель, заодно помянув его, Густава, высокопоставленного батюшку. Адель выразила сомнение, что гипнотизёру есть до них дело, на что Милош резонно возразил — то, что они напрочь забыли про Сореля, не означает, что Сорель забыл про них. Всех убедил аргумент, что Анри одним из первых узнал о книге и действительно был близок к тому, чтобы стать частью группы, прежде чем его так грубо выпихнули.

— Тогда — в Париж. Сделаю, что смогу, — пообещал посольский сын. — Конечно, лучший из следопытов занят книгой, но мы с девочками уж как-нибудь постараемся. Вы можете не спешить, Бер. Ты чего-то опасаешься или не даёт покоя Кёттевиц? Как вы вырвались, кстати? Я думал, посторонним путь заказан как туда, так и оттуда.

Берингар сжато пересказал их приключения в деревне. Арман успел понять, что людской Кёттевиц располагался несколько севернее, а Никлас или его предки позаимствовали название, чтобы увеличить административную путаницу и в случае обнаружения прикрываться другим населённым пунктом, тем, что стоял у всех на виду. Это было подленько, как и всё, что делал наместник, но в то же время шло на защиту его людей.

— Хочешь сказать, какой-то мелкий пацан тебя так проклял? — удивился Густав. Он выпил много, но не сильно захмелел, нужно быть осторожнее. Впрочем, столько же пил только Милош, всё ещё переживающий за семью. Его никто не трогал, охраны сейчас было предостаточно. — Не может быть.

— Я и сам сомневался до последнего. Вплоть до вечера я был уверен, что дурные чары всё же пролетели мимо, и только тогда они меня настигли.

— Причём с такой силой, — Густав покачал головой и повернулся к одной из своих спутниц, которая до сих пор молчала. — Что скажешь, Мари? Ты прокляла достаточно молодых людей, чтобы разбираться в этом.

Одна из сестёр, что постарше, пожала плечами. Для неё, холодной, уверенной и отстранённой, вопрос прозвучал как приказ. Арман по привычке проследил за сестрой, но Адель не вызывала опасений и даже не казалась оскорблённой, хоть она и наблюдала за незнакомыми ведьмами настороженно и исподлобья.

— Что я скажу? В деревне Кёттевиц нет неумелых детей, — заговорила Мария, глядя на всех сразу и ни на кого. Она небыстро выговаривала слова, значит, редко покидала свою магическую общину, говорящую на одном языке. — Мальчик не мог проклясть до смерти, но это и не нужно. Вам известно, как работают порчи и сглазы, основанные на чувствах? Им можно противостоять, используя такие же чувства в ответ.

— Что ты имеешь в виду?

— Неважно, с какой силой и искренностью насылал проклятье мальчик, при смене цели это уже не имеет значения. Чтобы отвести подобную порчу в тот момент, когда она обретает силу, нужно сильнее всего на свете этого желать. Тогда первая жертва будет спасена, но второй достанется в разы больше. Разумеется, если всё сделано правильно.

— Желать перевести на себя порчу другого человека? — Густав присвистнул. — На это способен только безумец или влюблённый. Или капрал Клозе, когда кто-то покусился на его людей, других вариантов нет!

— Верно, — спокойно ответил Берингар. Адель совершенно некстати подавилась пивом и кашляла ещё минуты три.

— Получается, чтобы свести порчу или что-то подобное, тоже нужно применить чувства? — заинтересовалась Лаура.

— Тут у каждого свои методы, — чуть проворнее ответила Адельхейд. — Но стоит помнить о том, что, когда проклятье достигает тела, одной воли уже будет недостаточно. Нужно лечить, и не только чарами… В ход идут зелья, травы, куклы для исцеления.

— Вот бы отправился кто-то способный, а не я, — грустно сказала Лаура и схватила кружку Милоша. Тот вскинул брови, но промолчал. — Барбара, например. Было бы гораздо лучше.

— И кто бы тогда вытащил нас из кошмара? — возразил Арман. — Барбара с котлами?

Никто уже на это и не надеялся, но спонтанный ужин всё-таки перетёк в праздную беседу. Они пересказали Густаву приключения с кошмаром, заодно поведав новые подробности Берингару и Адель. Сёстры-охранницы выразили скупую похвалу ловцам Лауры, не скрывая, впрочем, своего недовольства её волосами. Адель проявила чудеса общительности и спросила у них, как они стали боевыми колдуньями, и те ответили чудом на чудо — не стали шарахаться от Гёльди, зная её фамилию, а с некоторым уважением посвятили её в детали. После шабаша об Адель стали говорить совсем иначе, хоть и не без былой боязни.

Воспользовавшись гомоном за столом, Арман пересел к непривычно тихому Милошу.

— Ты в порядке? Бер сказал, что ты можешь отправить с ними письмо, быстрее будет.

— Да, — отозвался Милош и стащил с тарелки последнюю сосиску. — Я просто зверски не выспался, и вообще… терпеть не могу немцев. Ну, кроме Берингара.

— Действительно, — Арман хмыкнул с облегчением: как-то он не учёл, что Милош может забыть что угодно, но не какие-нибудь замшелые гуситские войны. — Правда, кто-то говорил, что сейчас колдунам не до национальных распрей. Сдаётся мне, это был ты.