– Вы точно не поругались? – наугад спросил Милош. Он не знал, что сказать, но не мог вот так вот сразу оборвать чистосердечный разговор. Вряд ли Берингар станет выкладывать такое своим соратникам, как бы близки они ни были, пусть хоть ему расскажет.

– Не поругались. Извини, это тебя не касается.

– Я, конечно, могу промахнуться… но если это насчёт детей…

Берингар молча посмотрел на него. Он ничего не спрашивал, но Милош как-то понял, что попал.

– Она никогда их не хотела, – поделился он, чувствуя себя – наконец-то – невероятно полезным. – Мы же в какой-то мере подружились, пока катались все вместе по Европе, помнишь? Ну, Адель в какой-то момент воспринимала меня как ведьму-подружку: не могу не сказать, что мне это льстило… Лаура на эту роль не годилась никак, а тут я. В общем… не знаю, что ты там думаешь, но это не из-за тебя.

– Так я и не думаю, – отозвался Берингар, оторвав от него изучающий взгляд. – Спасибо, что сказал, но дело не в этом…

– Не получится, да? – Милош ничуть не удивился, что угадал ещё раз. – В этом тоже ничего странного нет. Не делай такой вид, будто я заставил тебя выдать страшную тайну – с женщинами всякое бывает, особенно с ведьмами. Особенно с теми, которых не пускают на шабаш… Не зря же все так носились с этой идеей, чтобы Адель смогла пройти, помнишь? Ей ведь в самом деле стало лучше с тех пор. Может, однажды и родит. Если захочет.

Он бы говорил ещё дольше, чтобы как-то загладить свою вину. Застилающая глаза ярость и жажда убийства исходили не совсем от Милоша, но он не был в этом так уверен, поэтому старался убедить себя и прочих, что тех выстрелов как бы не было. Особенно последнего, когда Берингар перестал защищаться.

– В общем, – Милош придал голосу фальшивой бодрости, вроде получилось. – У Адель всё неплохо и она не одна, вся эта дребедень с книгой и послами скоро кончится, а Арману просто не с кем письма слать. Наверное, как-нибудь протянем, – и он неловко закончил: – Пойдём внутрь, а то в самом деле превратимся… в ледяное изваяние.

«Я вижу лица, что были добрыми: в будущем они исказятся от злобы. Я вижу лица, что были счастливыми и никогда не знали горя: в будущем по ним потекут слёзы. Я вижу силу, которая пошатнётся, и слабость, которая укрепится. Я вижу много губительной лжи и неспособность раскрыть правду».

Эльза фон Беккенбауэр.

***

Арман Гёльди спал и видел сон.

Это была долгая, хорошо продуманная пытка. Сначала он лениво осознавал, что спит и беззащитен, постепенно приходило осознание, что пошевелиться он тоже не может; ещё через какой-то неимоверно долгий срок Арман уверился в том, что у него свело все конечности и скоро они заболят, а он не сможет их даже размять. Не сама боль, но преддверие боли заставило его дышать чаще, не выходило и это: лёгкие застопорились, словно в механизм попала зловредная соринка, и воздух входил-выходил со скрипом, через раз. В грудине тоже тревожно заныло. Это всё ещё не боль, но он бы многое отдал, чтобы испытать её саму вместо неприятных предисловий к настоящему страданию…

Было тихо. Арман закрыл и открыл глаза.

В прошлый раз над ним нависал господин писарь, мёртвый и покорный чарам старших магов, случайная жертва одного мастера сновидений и излюбленный инструмент другого. Теперь Арман лежал неподвижно на высокой кровати – на спине, повернув голову набок, так что шея оставалась в напряжении. В изножье появился Хартманн, одетый в тёмный домашний халат; он тихонько мычал себе под нос какую-то мелодию. Обманчивая невинность этой сценки только подкрепляла нарастающий ужас.

– Йохан Себастьян Бах, – объявил Хартманн, обратившись к Арману. Он перестал напевать и теперь похлопывал себя по здоровой ноге, отбивая ритм. – Из Бранденбургских концертов. Я, конечно, не очень хорош в исполнении… но это так, для души. Чтобы правильно передать эту часть, нужно быть какой-нибудь блокфлейтой, а мы всего лишь люди, не так ли?

Господин посол в привычной своей манере зашёл издалека: сначала об искусстве, потом немножко поучительных наставлений, а потом, так и быть, о деле. Арман молча ждал. Он с трудом вспомнил, что было вчера, наяву: успешный, почти успешный разговор с послами, обморок, пол… пол.

– Я ведь не на кровати.

– Не знаю, где вы соизволили себя бросить, – поднял брови Хартманн. – Но в этом сне, а мы с вами во сне, вы всё-таки лежите в постели.

Арман не мог кивнуть – моргнул в знак согласия. Ощущение неподвижности, невозможности самого движения было знакомым, значит, он не ошибся в своих снах: и писарь, и Юрген Клозе… так мало и так много. Господин посол в самом деле предпочитал иные методы, но и в своей стихии оказался весьма искусен.

– Готфрид сообщил мне, что произошло. Я решил не дожидаться утра, – поделился Хартманн. Он с любопытством осматривал помещение, по которому, теперь Арман заметил, разливалось мягкое неестественное свечение без какого-то конкретного источника. Холод пробирал до костей. – Миленько тут у вас. Так что же, вы вчера почти добились права на владение и сразу в обморок упали? От избытка чувств, надо полагать?

Даже скованный ужасом, навеянным чужими чарами, Арман от подобной наглости пришёл в ярость. В его голосе это никак не отразилось, и всё же он сказал:

– Господин посол, вы ведь сами знаете, как это тяжело. Я не обладаю своим здоровьем в вашем теле, а постоянные превращения…

– Ну так надо поторопиться, – безразлично перебил его Хартманн. – Ускорить события. Прося вас не действовать напролом, я не имел в виду, что надо тянуть до скончания веков. Старейшины там что-то изучают, изучают, они доизучаются… до чего-нибудь не того, и придётся начинать всё сначала… А пока момент удачный, крайне удачный. Давайте-ка мы с вами возьмём себя в руки и доведём дело до конца. Чем скорее, тем лучше.