Шрифт:
– «Умри», – сказал Роберт Хартманн.
На миг все затаили дыхание, книга зависла в воздухе – и ничего не произошло.
– На пол! – Берингар первым выполнил собственный приказ, уложив заодно пару-тройку старейшин. Конечно, большинство присутствующих растерялось и бестолково замахало руками, кто-то куда-то побежал, но хватило умников – или просто послушных людей, – кто не стал выделываться и лёг. Пана Росицкого прикрыла Чайома, сэр Дерби вжался в сырую стену, стражники-французы впятером потащили к выходу мадам дю Белле… некоторые сбежали, не защитив никого, он видел их спины. Сам Милош промешкал только потому, что засмотрелся на книгу, и его, разумеется, отшвырнуло одним из первых – слишком близко стоял.
Когда раздался взрыв, он был только звуком. Никакого огня, никаких осколков, никаких ошмётков книги или обгоревших страниц, просто нарастающий гул в ушах, сравнимый со стуком крови, с биением собственного сердца. Свет появился потом, как и жар, и всё это Милош застал, уже валяясь на полу, но он до последнего пытался видеть, что происходит. Замершую в воздухе книгу окружал идеально ровный – даже не круг, настоящий шар света, в котором теплилась жизнь, и шар этот пульсировал, он вздрогнул в последний раз, как будто сама магия вздыхала и так вздымалась её грудь. Вдох прервался новой вспышкой, ослепительной и горячей, и Милошу пришлось зажмуриться. Пол под ним дрожал, в отдалении то ли кричал, то ли плакал нечеловеческий голос, сотня голосов… иногда они смеялись, иногда пели. И потом раздался щелчок, как если бы кто-то выстрелил, или цокнул языком, или уронил монетку. Или закрыл дверь.
XXV.
« – Что произошло?
– Они перестали быть магами.
– Почему?
– В силу человеческой природы».
А. В. Жвалевский, И. Е. Мытько. «9 подвигов Сена Аесли» («Магии – нет! И не будет»).
***
Арман Гёльди не существовал. Его не было нигде, и виной тому вовсе не метаморфоза, благодаря которой он становился другим человеком – не было никакой телесной оболочки, равно как и пространства, где эта оболочка могла бы находиться. Гулкая пустота без конца и края, без света и тени, без самого понятия света; пустота без времени, без звуков, но и без тишины. Это было невыносимо и в то же время прекрасно. Когда Арман снова смог думать, он догадался, что это настоящая свобода. Или смерть.
То ли пытка, то ли эйфория кончилась, и постепенно к нему возвращались обрывки настоящего, обрывки жизни. Он напрочь забыл, что происходит вовне, но чувствовал, что безнадёжно упускает что-то важное; он забыл, что от него зависит, но знал – был уверен – многое. Он ошибался: от него больше ничего не зависело.
Постепенно Арман приходил в себя, и к нему поочерёдно возвращались телесные ощущения и воспоминания. Першит в горле. Он уничтожил книгу. Голова тяжёлая. Он уничтожил книгу чародеяний. Нога не болит, он просто не чувствует обе. Испуганные лица старейшин, испуганные – но не удивлённые, цепкий взгляд Берингара… Плохо, очень плохо. Когда Арман вспомнил всё, включая уговор с Хартманном, ему стало совсем худо, хотя он не мог пошевелиться. Он не рассчитывал на обморок, на сильный взрыв, он просчитался – нужно было сначала предупредить Берингара, предупредить кого угодно, чтобы они действовали сразу же, как только он закончит. Честно говоря, Арман не представлял, о чём бы он попросил, что бы приказал: сейчас он думал только о том, что надо было уберечь сестру. Ведь теперь, когда он нарушил условия сделки, нет никаких… гарантий, снова эти гарантии, что Хартманн пощадит Адель. Только бы она не ложилась пораньше, только бы не спала, выиграть время ещё есть шанс…
Или нет – время оставалось недосягаемым для Армана, или сам Арман оставался недосягаем для времени. Когда омут ненадолго отпускал его, он видел рядом с собой разных людей.
В первый раз он увидел Милоша: тот глядел с неподдельным беспокойством и что-то спрашивал, одно и то же, но Арман не разобрал звучания слов и ничего не понял по губам.
Во второй раз он увидел пана Михаила, который заботливо обтирал влажным полотенцем его лицо.
В третий раз он увидел Чайому – она заставила выпить какой-то горячий напиток, от которого стало так легко, что Арман тут же забылся снова.
Присутствие кого угодно из них не давало ответа на главный вопрос: кто он?
Между пробуждениями проходило не так много времени, но каждый промежуток казался Арману вечностью, упущенными часами и днями. Наконец он снова разлепил глаза, и окна, шпалеры и узоры на потолке обрели давно утраченную чёткость. Рядом сидел Берингар, прямо на краю постели. Он быстро повернул голову и осмотрел Армана.
– Лежи, – велел Берингар прежде всего, не задавая никаких вопросов.
– Я…
– Арман.
Он не звал, давал ответ. Арман испытал невероятное облегчение и закрыл глаза, но тут же распахнул их – чему он радуется, ведь всё должно быть наоборот!
– Я должен идти.
– Нет. Идти уже некуда, успокойся и лежи.
– Ты не понимаешь, – зачем-то упрекнул Арман. Он знал, что Берингар всё отлично понимает, но не до конца контролировал себя. – Мне нужно обратиться. Как можно скорее… это важно…
– Я так не думаю, – ответил Берингар и снова внимательно оглядел его. – Арман, ты больше не сможешь ни в кого превратиться.
Арман поверил, потому что такое с ним уже случалось. Он догадывался, что Бер имеет в виду кое-что совсем другое, но не мог облечь свои предчувствия даже не в слова – в мысли. Оставались и более важные вещи, и Арман сказал:
– Адель, и все другие… Он убьёт. Дотянется, ему ничего не стоит… надо предупредить…
– Не дотянется, – возразил Берингар и дотошно уточнил, до последнего опасаясь ошибки: – Кто убьёт? Роберт Хартманн?
– Ну конечно.
– Не убьёт. Адель в безопасности, и остальные тоже.