— Господь милостивый, какой ужас! — воскликнула Жозефина, подняв глаза к небу. Адель неумело перекрестилась вслед за ней, скорее, махнула рукой в нужном направлении, и продолжила плести:

— Понятное дело, что мы с братом не могли вырасти здоровыми и красивыми. Всё детство в бегах, вечно недоедали, вечно недосыпали… Понимаю, вам это может показаться смешным — каждый второй из наших знакомых сейчас живёт так. Но для нас всё рухнуло в одночасье, и стало так, как стало.

Адель пришлось выдержать трагическую паузу. За это время Жози наохалась всласть, уверяя, что она всё понимает, и готовя уши для новых сведений, а сама Адель переваривала сказанный ею же бред. Главное — не забыть, что отец теперь — беглый бонапартист. Отцу-то уже всё равно, а вот им с… братом… не очень.

— Конечно, я видела твоего брата. Бедняжка, такой чахоточный мальчик…

От удара корзинкой по голове Жози спасло лишь то, что Адель держала себя в руках: привычка, выработанная годами жизни в обществе, заставила её улыбнуться, хотя гримаса сострадания и жалости больше смахивала на дьявольскую рожу, какой её рисуют в церковных книгах. Чахоточный мальчик!.. Да чтоб тебя, дохлая ты треска, воняющая тухлой капустой! Чтобы успокоиться, Адель покрепче вцепилась пальцами в ручку корзины, и мысленно посчитала шаги до дома. Шагов триста, она справится.

— И вы совсем одни, — затянула старую песню Жози. То есть, для неё, несомненно, новую. — Ты вынуждена работать так рано… нет, неправильно это всё…

— Арман делает, что может, — о да, это было сущей правдой. — И я должна всеми силами ему помогать. У нас есть крыша над головой, и мы есть друг у друга — чего ещё желать? Тяжело, конечно, трудиться от восхода до заката, но в этом мы ничем не отличаемся от прочих.

— Неправда, — покачала головой удручённая Жози. — Вы такие одиночки! Живёте на отшибе со своей страшной собакой, мы-то хоть с детками друг другу греем дом… — Адель поняла, что сейчас услышит, и мысленно поёжилась. Только этого не хватало. — Дорогая, ты должна выйти замуж, — решительно объявила Жозефина. — Я понимаю, что с твоей внешностью это будет тяжело, но я обязательно подыщу для тебя…

Адель почувствовала, как на этих словах над её головой собирается гроза. Только не это! Если Жози ухватится за идею замужества, всем несдобровать. Перебив её на полуслове, страдалица с тяжёлой внешностью возразила:

— Не стоит, дорогая Жози! Это тоже тайна, но я…

— Сколько тайн, моя дорогая, сколько тайн! Скажи же мне…

— У меня есть жених, — приятно улыбнулась Адель. — Мы только ждём подходящего случая.

— Ах вот как… Я за вас рада, — искренности в голосе Жози было ноль. Ясное дело, она хотела втравить в дельце своего племянника. Подслеповатый, толстый и, по всей видимости, тупой, парень даже не представлял, что только что заново родился.

— Спасибо, — Адель предпочла не заметить сухости её тона. — Так что же, вы проводили меня, это так мило… Жози, я могу быть спокойна за свои тайны? Вы ведь никому не расскажете?

— Ах, — не нашлась с ответом Жозефина и схватила её за руки. Адель опустила глаза: руки женщины средних лет — поверх ручек женщины помоложе, но и те, и другие со следами нелёгкого машинного труда. Ещё и ожоги… — Ах, — повторила Жози, и стало ясно, что на следующее утро вся шелкопрядильная фабрика будет в курсе про отца-бонапартиста, детишек-беглецов и загадочного жениха. — Конечно, не скажу.

Адель удовлетворённо кивнула. Эта легенда её полностью устраивала, осталось уточнить главное. К счастью, Жозефина помнила, с чего всё началось, и догадалась сама.

— Простите меня, — пробормотала она, кажется, от сердца. — Эта история тронула мне душу. Простите мне тот выкрик, если сможете. Конечно, у нас уже не дикие времена, и по одному нелепому обвинению не бросают в тюрьмы… То есть, бросают, но не за это… — Адель терпеливо слушала, хотя, казалось, она вот-вот взорвётся. — Дорогая моя, примите мои извинения, я называла вас ведьмой. Я была несправедлива.

— Я не виню вас, — уверила Адель. Ей хотелось только одного: избавиться от Жозефины и её капустного запаха. — И вы теперь знаете правду, значит, не будете винить меня. Я никак не могу исправить то, как выгляжу, и, боюсь, резкость моего характера смягчит только муж… когда появится в моей жизни прочнее, чем он есть сейчас. Но я боюсь, Жози. Вас слышала не только я.

— Я обещаю, — вскинула голову Жозефина, — никто больше при вас этого слова не скажет!

Конечно, нет. Все будут говорить о монархических качелях, уже привычных французам в те десятилетия, о загадочных катакомбах, где ютились бедные дети, и о женихе, которого никто и никогда не видел не то что на Круа-Руссе — в окрестностях Лиона вплоть до Альп. Ну и отлично, это почти обычная история в наши дни, главное — никаких ведьм! Если бы на фабрике сообразили, что это правда, кто знает, чем бы кончилась для брата и сестры стоянка в предместье Лиона. Жози говорит, сейчас по обвинению в колдовстве в тюрьму не бросают. Прабабушке тоже так говорили…

Адель с облегчением выдохнула, когда новая подруга скрылась за углом, и толкнула калитку. У них был разбит небольшой садик, в котором за пышными кустами прорастали некоторые целебные травы, не всегда разрешённые властями города. Конура пустовала — наверное, Мельхиор на прогулке или в доме, он всегда возвращается, бояться нечего. Противный туман с запахом сырой реки словно налип на стены, скрадывая их цвет, и только окна тускло блестели, откликаясь на зов первых зажжённых фонарей. Адель открыла скрипучую дверь, поставила корзину на тумбочку, подняла глаза и столкнулась со взглядом, полным ледяной ярости.