Шрифт:
– Мам… Мой папа вернулся в город? – звенит посреди напряжения тревожный голосок Артема.
В воздухе виснет пронизанная напряжением тишина. И вот уже все взгляды направлены на него.
Опираясь на костыль, мой сын стоит наверху и во все глаза смотрит на меня.
Я только сейчас понимаю, что он стал свидетелем некрасивой ссоры. А еще эта странная предательская надежда в его взгляде! Как будто… Как будто все усилия, которые прикладывал Олег последние годы, обесценились в одно мгновение, потому что в городе появился родной папаша…
«Ну почему дети так тянутся к родным по крови?! Почему?!» – Мое сердце сжимается от отчаяния.
– Артем, послушай… – выдыхаю хрипло. – Я не знаю, что твой родной отец делает в городе. Мы столкнулись случайно. Думаю, он здесь проездом. А дяде Олегу сказали неправду. Я даже догадываюсь, кто!
Оборачиваюсь и с укором смотрю на мужа. Да, я знаю, кто тебе позвонил. Знаю, кто напел ядовитых подробностей, которых не было!
«Как от нее избавиться? Как избавиться от этой дряни?!» – мелькает в голове новый вопрос.
Подхожу к Артему, поглаживаю его по растрепанным волосам, прижимаю к себе. Целую в макушку. Мой маленький воробышек…
– Оль… – слышу голос Олега. Он стоит внизу у лестницы. – Давай все спокойно обсудим, а?
Он не спускает с меня глаз, растерянно проводит ладонью по волосам. Его отпустило. Ментовские замашки исчезли. Он уже готов идти на мировую.
– Чуть позже. Сейчас не могу, прости.
Мне необходимо побыть одной. Сейчас мне совсем не хочется с ним разговаривать. Все так запуталось! Так сложно понять, где правда, где ложь…
– Я буду ждать тебя на кухне, – летит предложение.
Посматриваю на него исподлобья.
– Лучше не надо.
Обнимаю Артема за худенькие плечи и увожу в его комнату. Помогаю ему лечь в кровать.
– Мам, он, правда, здесь? – обнимая меня за шею, возбужденно шепчет сын. – Папа вернулся?
И в глазах столько надежды… Зажмуриваюсь на миг: началось!
– Сыночек, папа тебе ни к чему, поверь. Он не очень хороший человек! Он не умеет любить. Он может только делать больно, – шепчу в ответ.
Артем хмурится. Надежда во взгляде меркнет. Он отпускает мою шею и укладывается в постели.
– Ну чего тебе не хватает, а? – шепчу растерянно, растирая по щекам слезы. – У тебя ведь все есть! Зачем тебе родной отец?
Артем отворачивается к стене, накрывается одеялом с головой и упорно молчит. Но я слышу, как он сопит, а значит, он плачет. Боже, он не пролил ни слезинки, когда сломал ногу, а сейчас его невозможно остановить!
Мое сердце раскалывается пополам. Я сижу на краю его постели, закрыв лицо руками. По щекам текут горячие слезы. Стиснув зубы, я тихо плачу вместе с сыном вместо того, чтобы убедить его в том, что Андрей Соколовский нехороший человек.
Почему-то этому мальчику нужен только Андрей. Он страдает, и я страдаю вместе с ним. Ведь я лучше всех знаю, каким чудовищем является Андрей Соколовский.
Но я – мать. Я предана своему ребенку. Я люблю его больше жизни. Сейчас он несчастен, и я несчастна вместе с ним. Я вдруг осознаю, что перед глазами у него Олег и Матвей. Они родные друг другу, а Артем – как отщепенец. Нет, его приняли в семью Макаровых, как и меня, но ему нужен свой, родной папа. Олега он воспринимает не больше, чем старшего друга, и это невозможно изменить.
Меня накрывает паническая атака. Я что, снова вернулась к тому, что было пять лет назад?! Стою между семьей Макаровых и Андреем Соколовским?!
Я будто оказалась на краю пропасти. Макаровы меня не простят, если я разрешу Артемке быть с отцом. А если запрещу, меня никогда не простит родной сын.
Рассеянно поглаживаю Артема по спине, поднимаюсь и тихо выхожу из комнаты. Не хочу, чтобы он видел, как я плачу.
Натыкаюсь на крепкую грудь Матвея. Тот неуклюже переминается с ноги на ногу у двери. Он растерян, не знает, как вести себя со мной.
– Теть Оль, папа ждет вас на кухне, – невнятно бурчит он и проскальзывает к Артему в комнату.
Я киваю, желая освободить Матвея от возложенной на него ответственности, но совсем не хочу сейчас разговаривать с Олегом.
Г лава 23
Я запираюсь в ванной комнате, умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало. Бледное лицо, размазанная тушь. Пытаюсь ее оттереть, но становится только хуже.