– Итак. двадцать второго октября вы ездили на дачу, расположенную на станции Школьная. В котором часу вы возвращались?

– Вечером. Это была предпоследняя электричка… Кажется, гдовская… Я мог поехать на последней, но, знаете, сейчас так часто бывают отмены, что я, решил подстраховаться.

– Цель вашей поездки?

– Надо было взять варенье, мама просила. Она лежит в больнице. Потом она хотела, чтобы я проверил, как работает АГВ, мы обычно включаем так, чтобы в доме был небольшой плюс.

«Мама просила, мама хотела… Маменькин сынок!»

– В каком вагоне вы ехали?

– Где-то в середине, точнее не могу сказать.

– И вы всегда садитесь в середину?

– Нет чаше стараюсь ближе к началу – я выхожу на Цветочной и иду пешком до «Электросилы». Но было поздно, холодно….

"Марина села в последний вагон, – пронеслось в голове Дмитрия, – если бы она ехала домой, на Фурштатскую, ей было бы выгоднее сесть в начало поезда.

Значит, домой она не собиралась. Ехала к родителям на Московский проспект".

– Когда вернулись домой? – задал он следующий вопрос.

– Около двенадцати, наверно, – пожал плечам! Пуришкевич, – пока сел в метро, пока дошел…

– Что на вас было надето?

– Да что и сейчас.

«Все по показаниям свидетелей: темная куртка, шапка…»

– В руках что?

– Сумка с овощами, я патиссоны вез… Портфель… Туда я банки с вареньем сложил.

«А также запасные брюки, на тот случай если эти испачкаются. И вероятно, железнодорожный ключ».

– Кто может подтвердить факт вашего возвращения домой в указанное время?

Задержанный задумался.

– Никто, – обреченно ответил он наконец. – Мама в больнице, я уже говорил.

Так что никто.

«Маменькин сынок. Малахольная тряпка! Патиссоны вез! Какая же сволочь! С ним все ясно – нереализованные сексуальные потребности. Возможно, подспудная ненависть к матери, переродившаяся в ненависть ко всем женщинам вообще… Вот бы ее и резал, свою старую каргу».

Пуришкевич поднял глаза и сразу опустил. "В глаза смотреть не может.

Слизняк!" Если полчаса назад он даже немного волновался перед встречей с убийцей, то теперь этот человек не вызывал в Самарине ничего, кроме презрения.

Пуришкевич как будто прочел мысли следователя. Он затравленно взглянул на него, обхватил голову руками и пробормотал:

– Это какой-то бред…

– Вы подозреваетесь в убийстве Марины Сорокиной, происшедшем поздно вечером двадцать второго октября в электричке Гдов – Санкт-Петербург.

Задержанный судорожно сглотнул.

– Я… – хрипло произнес он наконец. – Этого… не может быть…

В кабинете повисло напряженное молчание. Задержанный тяжело дышал, как выброшенная; на берег рыба.

– Я не убивал. Я не убивал! Гражданин следователь, я не убивал! – Он снова взглянул на Самарина и прошептал:

– Вы мне не верите, я вижу. Но я… Я не убивал…

– Факты свидетельствуют против вас, Глеб Сергеевич. Посудите сами. Марина Александровна Сорокина села на электричку Гдов – Санкт-Петербург на станции Школьная. В ту самую предпоследнюю электричку, что и вы. Она села в последний вагон, где к ней подошел мужчина. С ним она вышла в тамбур, а затем далее, в кабину машиниста. Там она была убита. К счастью, нашлись свидетели. С их помощью мы составили фоторобот, который был разослан всем отделениям транспортной милиции города и области. На станции Школьная вас по нему опознали.

Пуришкевич опустил голову.

– Пока обвинение вам не предъявлено и вы не считаетесь обвиняемым, – продолжал следователь, – пока вы – подозреваемый, и мы имеем право задержать вас.

– Задержать… – повторил Глеб. – Я должен в больницу…

«Собирается под невменяемого косить? Не так уж прост, оказывается…»

– Мама будет волноваться… Вы разрешите ей позвонить…

– У вас право одного звонка, – сурово ответил Дмитрий. – Это не я, а уголовно-процессуальный кодекс. – Он вышел в коридор и позвал сержантов:

– Уведите.

– Здравствуйте, Николай Степанович, мы вас отпускаем.

Гринько стоял посреди следовательского кабинета и мрачно смотрел на Самарина.

– Но, – продолжал Дмитрий, – вы должны дать подписку о невыезде. И по первому требованию, по первому моему звонку вы являетесь в следственный отдел транспортной прокуратуры. Вам понятно?

Гринько молча кивнул.

– И все-таки на прощание я хочу вам задать один вопрос. Когда мы с вами разговаривали в прошлый раз, вы мне сказали о себе: «Темная личность. Что-то хотел скрыть – то ли труп, то ли краденое. Или и то и другое…» Это ведь не ваши слова, так, Николай Степанович?