Комната выглядит так, словно тут происходил налет ФБР на штаб-квартиру наркодилеров. Все многочисленные солдатики вывалены на пол. Журнальный столик залит водой и засыпан крошками. На полу словно пировало очень большое мышиное семейство. Спинка одного из кресел запачкана кремом.

Хорошо, что в свое время муж настоял на кожаной мебели. Хотя ее, между прочим, можно прорвать или прорезать, кожа очень тонкая. Я впервые начинаю жалеть о том, что предложила ребенку пригласить гостей.

— А можно мне в туалет? У меня от ваших гамбургеров живот заболел…

— Разумеется. — Я мило улыбаюсь, с трудом подавляя в себе желание свернуть тонкую Костину шею. Что со мной, интересно? Ребенок, однако, не выдерживает.

— Больше не получишь, козел! У тебя не от гамбургеров болит живот, а от того дерьма, что ты жрешь дома!

Я деланно упрекаю ребенка за его плохое поведение. Если честно, я с ним полностью согласна. Как бы еще поделикатнее сообщить этому Косте, чтобы он воспользовался освежителем? Хотя лучше не стоит. Он еще выдавит содержимое баллончика себе в рот, и мне придется вызывать «скорую».

Даже не представляла, какие омерзительные запахи может издавать десятилетний ребенок. Чем его кормят, интересно? Сухим мотылем? Просроченным собачьим кормом «Чаппи Три Мяса»? Пюре из одуванчиков (вообще-то если бы одуванчики так пахли, их бы безжалостно выжигали напалмом)?

Нет, нет, я пошутила! Мне совершенно неинтересно, чем его кормят. Я категорически не хочу ничего об этом знать. Я зажимаю нос, выпрыскиваю в унитаз полфлакона освежителя и поспешно выскакиваю. А ведь у этого, с позволения сказать, мальчика такие приятные родители. Воистину чужой человек — это потемки (а в данном случае очень ароматизированные).

— Мам! — доносится из-за двери еще через полчаса. — Мам, иди сюда!

Вид у Игоря-младшего до ужаса несчастный. Он бледный, мокрый и невероятно печальный.

— Мам, а ты их не можешь отвезти пораньше? Я уже не знаю, что с ними делать! С Тимуром я подрался, а Костя мне сломал Гимли, у него рука отвалилась. Андрею скучно, он плачет. А Саша на что-то там нажал на компьютере, он теперь не работает…

Я обещаю приделать покалеченному гному руку, выдергиваю из сети зависший компьютер и старательно успокаиваю плачущего. Не сомневаюсь, что если бы сейчас моему неграмотному ребенку предстояло поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать», он бы сделал верный выбор.

Когда до долгожданного момента расставания с гостями остается полчаса, мне кажется, что мой ребенок проклинает меня и свой день рождения. А муж хотя и улыбается, но внутри кипит. Гости окончательно вышли из-под контроля (они бегают по коридору, без стука заглядывают в спальню и еще чудом не выбили стеклянные двери, отделяющие проходную комнату от коридора). И я принимаю мужественное решение пожертвовать собой.

Следующие двадцать пять минут они бесятся на школьной площадке (Господи, какое счастье, что ворота открыты и по воскресеньям!). А я сижу не лавочке, наблюдаю за ними и нервно курю. Когда остается один, чья мама безнадежно опаздывает всего на каких-то полчаса (не думай о секундах свысока — так это, кажется, называется?), у меня возникает подлая мысль бросить его тут и скрыться. Но наконец появляется и она.

Воистину в жизни всегда есть место чуду…

На часах ровно четыре, а у дома уже стоит папина «ауди». Остается надеяться, что не все приглашенные мной гости пожалуют одновременно.

Увы, папа с мамой привезли максимально неудачные подарки. Со мной в детстве было то же самое. Да и сейчас. Но сейчас я проще к этому отношусь (тем более что папа всегда прикладывает к подарку тысячу-другую в иностранной валюте. И совсем не албанской).

Дело не в том, что они жадные. Совсем наоборот. Но с подарками у них всегда были проблемы.

Сегодня ребенок получил бинокль от дедушки (ой, простите, своего друга Серёни). И игрушечный автомат от бабушки. А ведь он проводит у нее достаточно времени, чтобы она заметила, что игрушечное оружие его совершенно не интересует. Но бабушка в своем репертуаре.

— Я же у тебя просил новый «геймбой»! — Ребенок чуть не плачет. — И немного картриджей?

Бабушка смущена. Я быстренько увожу ребенка в спальню и объясняю ему, что сердиться на бабушку совсем не надо. В следующие выходные она обязательно исправит свою ошибку. И вообще за год он вытаскивает из нее столько денег, что хватило бы на «Оку», о которой якобы мечтает мои папа. А уж разными дисками и картриджами, приобретенными за ее счет, можно было бы завалить всю его комнату.

— А зачем мне эта дрянь?

Ребенок возмущенно показывает мне бинокль. Я не знаю, зачем ему эта дрянь. Моему папе наверняка казалось, что ребенку это будет интересно. Он не подозревает, что сегодня же вечером бинокль окажется на антресолях и никогда не вернется оттуда в большой мир. С его помощью никогда не будут обозревать поля сражений, И даже подглядывать за обитателями дома напротив.

— А помнишь, как Серёня подарил мне на Новый год камуфляж?

Ребенок улыбается и вытирает выступившие слезы. Даже ему понятно, что его маме (да, да, его очаровательной, невероятно сексуальной и безрассудно молодой маме!) некуда ходить в мешковатой камуфляжной форме. Но мой папа считает, что зимой камуфляж очень нужен. В нем можно, например, прогуляться морозным утром за хлебом. Он ведь не знает, что я не гуляю морозными утрами за хлебом. Да и сам он за ним за ним не гуляет. Даже летними вечерами.