— Сделаю, пишите текс, — пожала плечами девушка и, с большим интересом рассмотрев мою могучую фигуру, крайне удивилась, заметив сильно оттопыренные карманы.

«Аха, кажется, кто-то что-то запомнит, когда на сцене появятся такие ножки и огромные глазища. Нет уж, милая барышня, о хоккее мне лучше поведать самому. И кстати, а куда мы так пристально смотрим?» — подумал я и, широко улыбнувшись, произнёс:

— Не имею права доверять такую скользкую тему кому-нибудь другому.

— В каком смысле скользкую? — испугалась товарищ Нестерова.

— В самом прямом, — хмыкнул я и пару раз прокашлялся. — Хоккей — это игра на льду. А лёд, как известно, у нас скользкий.

— Ха-ха-ха! — залилась раскатистым и звонким смехом Наташа Сусанина.

— Это у вас юмор такой, товарищ Тафгаев? — проворчала Кира Нестерова.

— Помилуйте, это неоспоримый физический факт, — буркнул я, а Сусанина, чтобы снова не захохотать и пулей не вылететь из самодеятельности, прикрыла рот листками со сценарием.

— Ладно, — медленно пробормотала товарищ Нестерова и обратилась к пареньку, который в данный момент времени изолентой прикручивал микрофоны на стойки. — Ярик, сделаешь паузу в середине программы, сразу после сценки про бездельника Петрова. Пусть выступит наш гость с клюшкой. Даю вам две минуты, товарищ Тафгаев. Не расслабляемся! — тут же крикнула Кира Нестерова своей весёлой агитбригаде. — Повторяем текст! Кто перепутает слова, пулей вылетит у меня из самодеятельности!

— А зачем вам клюшка? — поинтересовалась Сусанина, поправив светло-русую чёлку на лбу.

— Сюрприз будет, — хохотнул я и пошёл за сцену учить слова собственного рекламного объявления.

«Дорогие товарищ, друзья, в эту субботу в 16 ноль-ноль на городском стадионе состоится открытие хоккейного сезона», — бубнил я про себя, медленно вышагивая взад и вперёд в маленьком коридорчике за сценой. А в это время там, под огнём театральных софитов агитбригада «Фреза» исполняла песню «Мой адрес — Советский союз». Зал, который вместил в себя старшеклассников и заводскую молодёжь, был полон. И надо отдать должное ребята не только пели, но и сами играли на трёх электрогитарах и одной ударной установке. А вот на синтезатор денежных средств, которые выделил профсоюзом, скорее всего, не хватило.

— Дорогие товарищи, друзья, поддержите команду, — пробормотал я вслух. — «Металлист» быстрей, чем свист.

И вдруг в этот коридорчик вбежал какой-то смутно знакомый паренёк. Пиджак на этом парне неряшливо расстегнулся, оттопыренные уши чуть-чуть покраснели, а ещё от него веяло морозом и небольшим алкогольным перегаром. «Выскочил на улицу, освежился, выпил, теперь не может найти дорогу в зрительный зал», — подумал я, и хотел было объяснить «потеряшке» куда идти, куда поворачивать, как вдруг он просипел:

— Вот ты-то мне и нужен.

— Слушай, давай после концерта перетрём, — буркнул я. — Некогда пока.

— Чё испугался? — криво усмехнулся этот неизвестный мне самоубийца. — Значит, слушай сюда. Вику оставь в покое. Она моя. Понял меня?

— Не понял, — улыбнулся я. — Ты кто, чудо в перьях?

— Щас поймёшь, — пообещал паренёк и словно кот прыгнул на меня, растопырив пальцы рук.

Я, конечно, увернулся, нормально сработали боевые рефлексы. Однако этот чудик всё же ухватил меня за рубаху. И когда он, потеряв равновесие, грохнулся на пол, то в его руке оказался большущий клок белой свадебной рубашки Леши Боговика, которую я поклялся беречь как зеницу ока.

— Ты что наделал, дурик? — процедил я сквозь зубы, стараясь унять злость, ведь покалечить парня, который сейчас валялся под моими ногами, было проще простого.

— А ты меня ударь, как следует, — захихикал он. — Не можешь, хи-хи? Посадят, хи-хи. Вика моя, понял?

— Если человек идиот, то это надолго, — рыкнул я и резко схватил мерзавца за ухо, до которого было проще всего дотянуться.

— Ыыыы, — застонал этот недоделанный Отелло.

— Не разобрал слов пощады, — прошипел я и ещё сильнее сжал бедный орган слуха и потянул его вверх.

— Про-про прости, про-про прости, — затараторил он, поднявшись на ноги, вслед за ухом.

— Это уже другой разговор, — улыбнулся я и, отпустив ушную раковину, отвесил смачного пинка под зад негодяю, который так же стремительно выбежал из коридорчика, как и появился.

Однако морального удовлетворения эта стычка мне не принесла. И теперь я стоял с порванной рубахой, напрочь позабыв слова, которые через полчаса должен был произнести перед почтеннейшей публикой. «Спокойно, Иван, спокойно, — пробормотал я про себя. — Только спокойствие, сейчас что-нибудь придумаю, ибо безвыходных ситуаций не бывает. Бывают только ситуации, из которых нет выхода».

На концерте агитбригады Надя Лебедева откровенно скучала. Ей, как учителю словесности, как большой почитательнице Толстого и Достоевского, любительские сценки, которые разыгрывали ребята и девчата в белых рубашках, казались глупыми и наивными, а песни виделись вычурно фальшивыми и наигранными. И вообще сегодня как никогда хотелось бросить эту школу и уехать домой. Во-первых, она впервые за несколько месяцев совместного проживания из-за какого-то пустяка поссорилась со своей соседкой по комнате Викой Беляевой. Во-вторых, ей всё здесь надоело. И в-третьих, она кажется влюбилась.