Отец крепче сжал стопку бумаг и на его лице отразились ярость и разочарование.

— Я вас знаю?

Я сглотнула. Вкус меди наполнил мой рот, когда я закусила губу.

— Раньше знал.

Он уставился на меня.

Сегодня я очень постаралась выглядеть хорошо, как и в любой другой день. Потому что это я могла контролировать. Каре, которое недавно сделала, было гладким и идеально доходило длиной до подбородка. Черный по-прежнему оставался единственным цветом в моем гардеробе, довольно большом в доме Эмили, потому что она не настолько сильно привязывалась к материальным вещам, как я.

Сейчас я вносила в ее дом свои штрихи, сохраняя при этом ее суть. Эмили стала моим ангелом-хранителем. Без нее я не написала бы книгу, которую держал в руках мой отец. У меня не было бы шрамов, физических и эмоциональных. Я чувствовала с ней родство.

— Папе. — Отец начал читать вслух посвящение. — За то, что дал мне силы взглянуть на свои ужасы и превратить их в искусство.

Он поднял глаза.

— Это я, — сказал он тихо. — Я — папа.

Я кивнула, потому что не верила, что смогу что-то сказать. Глаза заслезились, но я не могла позволить себе плакать. Я могла плакать, когда писала, потому что считала это нормальным. Этого требовала история. Я могла жертвовать собой ради искусства и делала подобное не единожды, но не могла поддаться слабости. Или ностальгии.

— Мэгги? — голос отца стал более узнаваемым.

Он стал почти похож на себя прежнего, даже если все остальное в нем было не так. Одежда, которую выбрала для него моя мать. Комната, за которую я платила, и которая смотрелась очень уютно. В ней были книги — правда, ни одной моей, фотографии — тоже ни одной моей, шахматная доска и ковер из его кабинета. Но какой бы дорогой эта комната ни была, сколько бы удобств в ней ни было, дверь в нее запиралась снаружи и пахла она утратой, чистящими средствами и пожилыми людьми. Сколько бы денег у вас ни было, вы не сможете скрыть этот запах.

— Мэгги, — повторил он.

— Да, папа.

Он снова посмотрел вниз.

— Еще одна книга?

Я кивнула.

— Ты повзрослела.

Я знала, что отец говорит не о морщинах на моем лице. У меня их не было. Лучшие хирурги страны следили за тем, чтобы с тех пор, как отец видел меня в последний раз, на моем лице ничего не изменилось. Но я знала, что он видел. Он видел годы, которые я не прожила. Годы, которые я отняла у других. Годы, отнятые у меня.

— Да, папа, — согласилась я.

Он посмотрел вниз, перебирая страницы.

— «Ее кровь подобна вину. Выдержанному. Насыщенному. Редкому. Никто, кроме меня, не прольет ее».

Его глаза встретились с моими. Ясные. Причиняющие боль.

— Хорошее начало, Мэгги.

Так и было, ведь эти слова сказала я.

А потом мой отец ушел. Я смотрела, как он уходит, как покидает это здание. И видеть это оказалось хуже, чем смотреть, как умирает человек. Мне следовало бы знать, ведь я наблюдала за смертью человека. Дважды.

В тот день Сент приехал в гараж, чтобы спасти положение. Он увидел, что я стою, успев освободить больную руку от скотча. Я все еще держала пистолет, потому что не была настолько наивной, чтобы опустить его, не убедившись, что мне не нужно никого убивать, чтобы выжить.

Жадность умирал медленно. И громко. Он издавал много резких, влажно звучащих стонов. Я наблюдала за его мучениями. Смотрела в его широко распахнутые, молящие глаза и знала, что мои были равнодушными и неумолимыми.

— Твоя мать, — сказал мой отец. — Где она?

Скорее всего, она стояла за дверью, прижавшись к стене, и ждала, когда ее ужасная дочь скажет что-нибудь, что расстроит человека, который больше не узнает ее.

— Ей нужно…, — замялся он, смутившись. — Это не наш дом. Это неправильно. Мне нужно…, — он снова замолчал, сосредоточившись на мне.

Сосредоточившись на мне, как незнакомец может смотреть на агента TSA, проводящего его через металлоискатель. Уважительно, потому что так надо, но с готовностью забыть его, как только он отойдет.

— Кто вы?

Я встала, радуясь, что ноги меня держат.

— Я никто, — прошептала я.

Я не взглянула на отца, прежде чем уйти. Не попрощалась с ним. Время для этого пришло и ушло.

Я ушла.

И не поздоровалась с матерью, когда уходила.

Может это было жестоко.

Может это делало меня плохим человеком.

Но я все равно так поступила.

Мне нужно было быть в другом месте. Был еще один человек, с кем нужно попрощаться.

~ ~ ~

— Ты наказываешь себя? — спросила я, когда он открыл дверь.