Напоследок вместо прощания Ольга положила в карман моего худи паспорт в коричневой обложке и ключи от моей квартиры, в которой она явно успела немножечко похозяйничать, пока я был в отключке.

Уверенно и быстро переместив меня на носилки и загрузив в машину, меды со скорой всего за минут десять транспортировали меня в сельскую больницу, где уложили в общую палату и наказали ждать врача для осмотра.

Ну, ждать так ждать. Наличия никаких серьезных травм я не ощущал. Если, конечно, вырванные из ядра каналы в теле одаренного можно было считать несерьезной травмой. Как бы… после такого обычно хоронят, а я для мертвеца выглядел каким-то слишком румяненьким.

Часа через два тупого лежания меня навестил аспирант, прокатил на инвалидной коляске до рентген-кабинета и вернул обратно, наказав лежать и поправляться. И я, обмазанный медсестрой противосиняковой мазью, лежал. Просто лежал. Это было невыносимо. У меня даже телефона с собой не было.

Накаркал!

Когда после того, как меня переселили в одноместную палату, ко мне заявились два охотника из РИЦа всю скуку как рукой сняло. РИЦ – Российская империалистическая церковь, притом религиозной нагрузки у РИЦа было не больше десяти процентов, а остальные девяносто процентов были военные задачи, своей значимостью напоминавшие деятельность комитета государственной безопасности, но тот имел гораздо меньше власти. Скорее был официальным лицом, скрывающим за своей огромной тенью настоящую силу.

Ребята из КГБ носили черную форму, а боевые подразделения РИЦа – зеленую цвета хаки. Религиозная часть РИЦа облачалась в белые наряды с зеленой, словно молодая зелень, отделкой, но передо мной стояли не те церковники. С этими я никогда не хотел иметь дел.

– Доброе утро, Виктор Олегович, – поздоровался со мной тощий, как жердь, РИЦик. Эти ребята были настолько суровы, что в их присутствии меня никогда не тянуло пошутить, потому что дошутиться можно было и до расстрела. – Зовите меня Агент-пять, а моего коллегу Агент-семь.

Имена всех РИЦиков сокращались до первой цифры их многозначного табельного номера. Притом я понятия не имел, как много цифр в их табельных номерах. Этого наверное никто не знал за пределами организации за исключением императора. А может быть даже и включая Его. То есть агентов с одинаковым "именем" было по всей империи несколько тысяч, а то и десятков тысяч.

– Здравствуйте. Вы, наверное, из-за ошейника? Профессор Заболоцкий сказал, что такие используют для содержания противозаконных рабских шахт в изломах. Или что-то такое... что-то вроде того.

Я замедлился, словно пытался вспомнить, о чем-там говорил профессор. Но в тот момент меня интересовало только свойство, запрещающее мне выходить из излома.

– Мы принесли вещь, чтобы срезать ошейник с вашей шеи, – Агент-пять говорил максимально вежливо, от чего меня даже передернуло. Мне доводилось видеть, насколько они вежливые и чуткие во время допросов. – Заодно мы с Агентом-семь хотели бы послушать вашу историю, как ошейник оказался на вас.

Испугался ли я? Нет. Я рассказал ему все, начиная с момента, как лег в кровать со смартфоном в руках в субботу вечером и заканчивая тем, как рубанул себе энергетические каналы, напрямую связанные с ядром. Так мне и удалось "отключить" ошейник и спастись от волны муравьев.

К этому я добавил немного своих размышлений о том, что активированный ошейник – возможно – менял какие-то энергетические характеристики человека, заставляя порталы в изломы распознавать человека как монстра. И что в случае катастрофы ошейник бы выпустил человека из излома...

Вот про катастрофы я зря заговорил. Увидев, как изменилось выражения лица Агента-пять буквально на пару секунд, я заткнулся и слабенько прикусил себе язык. Последняя катастрофа была в две тысячи третьем году еще до дня рождения Виктора Теневского, так что я знать про катастрофы как бы не мог.

– Я в интернете читал, что катастрофы – это когда монстры выходят из изломов в наш мир...

– Вам не стоит распространятся о непроветренной информации и о событиях последних дней, – слащаво пригрозил Агент-пять, а то что это была угроза, я не сомневался.

С меня молча срезали ошейник перочинным ножом, усыпанным десятками крошечных выгравированных рун, и, напомнив о молчании в ходе расследования, ушли. И что им на самом деле нужно было? Я ведь ничего толком не сказал. Ну, хоть ошейник сняли, и то дело.

К вечеру меня выписали из сельской больницы и отправили домой своим ходом на амбулаторное лечение. Я все еще передвигался с трудом на туго забинтованных ступнях, но по крайней мере я мог ровно стоять и ковылял с помощью одного костыля, взятого в больнице временного под расписку по паспортным данным.