В общем, рисовали на каких-то досках кто во что горазд!

Картин у неё скопилось куча той же первой зимой, и она устроила выставку в своей французской школе. Пёрла всё это на спине, какими-то автобусами с пересадками. Написала концептуальный текст. Ра-Джа помогал править. А Дэвид пришёл на выставку аж с камерой. Какой-то клип даже снял под своим копирайтом... Кстати, приходили и Андрей со Сценаристом, и Сценаристу даже понравилась одна её работа — пейзаж тушью с Тур Эфелем и мостом Сан-Мишель. Но ведь лучше предложить художнику кокаину, чем купить у него картину?..

Пришла и Ёжени, та русская подруга, что единственная звонила поздравить с днём рождения. Сокращённо (ох уж эти славянские уменьшительно- ласкательные!) её звали Женька.

Был там и Христо.

Ну и меня Лиза, конечно, тоже пригласила. Рассказала хоть, что и как она...

Лизина выставка проходила в полуподвале с красивыми старинными кирпичными сводами.

Во-первых, картины там легко было развесить без ущерба для стен. А во-вторых, этот зал был просто классом, где Лиза изучала грамматику французского, пока не заскучала. Ну и договорилась просто «показать

72

НЕ ПРО ЗАЕК

пару своих работ после уроков»... Наверху, в общем зале, была вечеринка всех этих пёстрых «студентов» из разных стран, слетевшихся сюда подучить французский. Всё совпало с началом новогодних каникул. Все принесли угощения — по какому-нибудь своему национальному блюду. География кухонь там была очень широка. А Лиза ничего не смогла принести. Ей нечем было поделиться, кроме своих картин. И она угощалась коктейлями, которые приносили ей сверху благодарные зрители. И некогда ей было есть — нужно было показывать выставку зрителям. Я принесла ей пару пирожков. Выносить из верхнего зала наполненные горами еды тарелки было неудобно. Да я и не была приглашена на их студенческий вечер, а только на Лизину выставку. Я смогла её «поблагодарить», купив у неё небольшую акварельную работу (я уезжала в скором времени надолго и не могла себе позволить ничего громоздкого).

Через пару недель Лиза написала мне, что это была единственная проданная работа. Поздравляла с прошедшим уже Новым годом. И рассказала, что тот вечер закончился довольно тускло: пока вся эта иностранная компания продолжала праздновать наверху, ей нужно было «закрывать» выставку и быстро решать, где заночевать. Выбора особенно не было, и время было позднее. Ра-Джа, конечно, звал к себе. И, конечно, угощения он не принёс. А пришёл только чтоб «пасти Лизину задницу». И бежали они потом на последнюю электричку, пока парижане продолжали есть и веселиться.

* * *

С Ра-Джой всё закончилось к концу зимы... У него был кот, милый такой, полосатый и щекастый. Ел он кошачий корм, если хозяин не забывал его покупать.

73

Галина Хериссон

Иногда он ссал в ботинки, причём не Лизины! Потому что Ра-Джа бедного котика гонял и ущемлял. Кот прижимал уши и шугался в угол. В один прекрасный морозный день Ра-Джа выгнал кота на улицу. Лиза не стала долго ждать, что и её «попросят». Позвонила своему друг — сенсею по айкидо. И Курт приехал и помог погрузить Лизины жалкие пожитки в свою видавшую виды машину и отвёз в Париж. С Ра-Джой они больше не виделись.

Перезимовывая голод

Из дневника Лизы той зимой в Сан-Мор:

«Я возвращалась в свете полумесяца или почти полной луны. Всегда луны.

Берёзовые серёжки мягко перекатывались под резиновыми подошвами. Пар изо рта. Последний автобус ушёл. Выходя из поезда гулкий стук каблуков проводил её пустыми, чистыми, хорошо освещёнными, сквозь оплетающие глициниями коттеджи и виллы улицами. На углах, у плотно закрытых дверей, меня встречали послерождественские, в специальных пакетах, трупы. Трупы ёлок, не успевших толком пожить среди людей, выброшенные на холод сразу после фуа-гра и столетнего коньяка “Наполеон”. Я вспомнила рассказ Лимонова, который так же как я когда-то жил в Париже, на рю Архивов...

На этот раз не стала пить на улице ром из удобной фляжки, сжимаемой замерзшими, запачканными золотой краской пальцами. С этой станции оба направления хороши. Выйдя из вагона, ища глазами нужный переход, заметила лицо, и даже не лицо, а позу сидящей фигуры, копну волос, пятна типичных вещей путешествия на фоне грязно-белого, мутно-

74

НЕ ПРО ЗАЕК

блестящего, мерзко-нейтрального кафеля метро. Глаза встретились...»

* * *

«Лабиринт улиц покружил в поисках музея Пикассо. Маленькие, старые, тихенькие, они натыкались на торцы или фасады домов с облупившимися вывесками, и неизвестно, est-ceque... То ли были они безмолвными героями гравюр «под старину», то ли были живыми, но застывшими, позируя припозднившемуся художнику...

Из тёмных этих переулков вдруг набросились светящиеся окна галерей, красивых, с красивыми названиями, с красивыми людьми вокруг и картинами лучше, чем мои. И не спалось потом, да по той ли причине?

Но утром тьма рассеялась, обнажив вдруг румяные, или бледные, или пухлые, или впалые щеки (выбирайте!), на центральных улицах особо припудренные щеки этой капризницы, желающей отдаться толпе. Толпе, спешащей на работу, или спешащей в школу, или не спешащей в школу, или ожидающей открытия рынка с аккуратно разложенными апельсинами.»