Несколько мальчишек успели уведомить директора музыкальной школы Валентина Романовича Гончарова о конфликте ее учеников. Валентин Романович покинул свой кабинет и направился к ребятам. Приблизившись к ним, взглянул сначала на кислую физиономию Генки, а затем на горестное выражение лица Кирилла.

– В чем дело, Онисин?

Кирилл подавил в себе слезы и ответил:

– Он первый начал!

Зачинщик драки повернулся к директору и выпалил небрежным тоном:

– Ничего я не начинал. И вообще, отец Кирилла – предатель Родины! Мне вчера папа сказал, что его арестовали!

– Замолчи!

– Если твой папа предатель, то ты тоже предатель!

– Не смей говорить такие слова!

– Хороших людей в милицию не забирают!

Директор школы испуганно уставился на Ушакова, словно опасаясь, как бы тот не ляпнул чего лишнего, и сказал:

– Онисин, живо ко мне в кабинет. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Генка наигранно стонал; наклонившись вперед, он собирался встать. Его распирал интерес, насколько серьезно отразится на Кирилле драка на школьном дворе.

– Валентин Романович, можно я пойду? – жалобно спросил он. – У меня голова болит.

Выброшенный из своих странных раздумий Гончаров заметался мыслями в поисках ответа на вопрос «А что делать-то с этим сорвиголовой?», но, так ничего не придумав, просто кивнул.

В кабинете Валентин Романович не стал вдаваться в обсуждение поведения мальчишки, который стоял перед ним, повесив голову.

– Дверь почему не закрыл за собой?

Кирилл виновато вернулся к входной двери и плотно закрыл ее.

– Кирилл, я вынужден тебя отчислить. Сейчас соберешь свои вещи и пойдешь домой.

Онисин не спрашивал, почему и отчего его наказывают таким жестоким способом, лишь сказал подавленно:

– Не надо! Пожалуйста!

– Меньше всего меня интересует твое мнение, Онисин.

– Валентин Романович, пожалуйста!

Кирилл находился в опасном состоянии – он был близок к истерике.

Гончаров немного поколебался, а затем прикрыл окно.

– Проси не проси, но мне придется исключить тебя из школы, Кирилл. Не потому, что ты плохо учишься музыке, не потому что я тебя невзлюбил, а потому что ты нарушил правила. Ты сделал гадость. Думаю, ты об этом сам знаешь. Нельзя бить товарища.

Мальчишка быстро заморгал, чтобы вернуть слезы обратно.

– Я ударил Генку камнем, чтобы тот перестал обзывать меня и моего папу предателями! Мы – не предатели! Мой папа – не предатель! Это какая-то ошибка, слышите? Он уже сегодня будет дома! Поверьте мне!

– Вопрос закрыт, Онисин. В стенах музыкальной школы руки распускать нельзя.

Если бы только для Валентина Романовича было так просто закрыть эту малоприятную тему… Он чуть смягчился и обреченно сказал:

– Я не могу поступить иначе, Онисин. Ты должен понять, что враг народа – это… серьезное дело, – Гончаров едва не сказал вслух, что даже невинный посторонний может расплатиться смертью за разговор с врагом народа.

Директор направился к шкафу, покопался в книгах и тетрадях. Кирилл дрожал, как последняя струна разбитого пианино, словно обреченный на смерть перед расстрелом.

– Ты, главное, репетируй, Кирилл. Все у тебя получится.

Валентин Романович медленно вернулся к столу и бросил на него пару толстых нотных тетрадей.

– Возьми, – объявил он.

По телу Кирилла пробежали мурашки. Мальчик неохотно взял тетради.

– Продолжай учиться самостоятельно, музыку не забрасывай.

Онисин промолчал. Директор протянул ему руку, и мальчишка слабо ее пожал.

Вот и все. Кирилл, горюя и тоскуя по музыкальной школе, покинул ее. Все утро он боялся расплакаться, но когда вернулся домой, то слезы вдруг хлынули ливнем из его глаз. Ребенок чувствовал себя ужасно, но все-таки заставил себя снять обувь и осторожно опустить портфель на пол, еле слышно всхлипнув при этом.

– Сынок, с тобой все в порядке? – слабым, тонущим где-то в районе гостиной голосом спросила его мать.

Сын ей не ответил. Склонив голову и пряча ровные дорожки слез, струящихся по щекам, он удалился в детскую.

Нет, заглядывать в нее ни Светлана Матвеевна, ни Георгий не решались. Они догадывались: то, что произошло в школе с Кириллом, было из-за ареста Андрея Сергеевича.

«И почему дети должны расплачиваться за ошибки родителей?» – тревожилась мать.

Во время обыска энкавэдэшники выбрасывали на пол вещи, в которых находилась вся история семьи Онисиных, и теперь Светлана Матвеевна суетилась, пытаясь навести порядок, вернуть на свои места посуду, постельное белье, одежду, книги.

Стоя на стуле, она обернулась и украдкой взглянула на угрюмого Георгия, стоящего в дверном проеме комнаты, а затем живо потянулась к антресоли шкафа, положив туда стопку аккуратно сложенной и отутюженной одежды мужа.