«Их дело нехитрое – поглазеть, посудачить, да скорее другим весть отнести, кто не смог зенками всё разглядеть. Пёс да хвост с ними! Марьи не стало, так сами ко мне вскоре все придёте!» – мысленно терзала себя девушка.

Пересилив застоявшийся колючий ком в горле, Ждана подошла к кроде 6 и белой ручкой принялась прибирать наскоро прах и кости в урну, пока ветер не сделал за неё дело. Процесс оказался не быстрым и вновь она погружалась в думы: «А когда проступят слёзы? Отчего я не горюю, заливаясь слезами, как провожатые? Может, правда есть в их речах и мне нет места на матушке земле? Не должна была выжить, да Марья подняла. Авось Макошь 7 мне судьбу такую сплела? Недоля 8 только видно нити и давала. Куда ж мне податься теперь? Одна я совсем осталась. Сиротская душа моя!».

В одной версте 9 от Беловодья разливало свои просторы Свято озеро, на севере от коего располагался погост. Добраться до туда минуя веселящихся жителей на капище, что славили бога скота и плодородия, при том самой пребывая в раздавленном состоянии, а дале выкопать ямку помог Бажен, стоящий сейчас точно могучий тополь за её спиной и мирно дожидавшийся подругу. Крупный смуглый парень переступающий порог юности смирно глядел синими глазами не вмешиваясь, лишь изредка покашливая в здоровый кулак. Когда глиняный кувшин опустился в углубление, она будто ненароком подняла голову вверх, точно искала утешения не среди тех, кто остался здесь, а где-то свыше, устремляя голову в мир Прави 10 . Ответ Ждане последовал. Разрывной и чуть хрипловатый крик ворона, наблюдающего со столба рядом, заставил обратить на себя внимание всех троих. Злата нахмурилась и боязливо сделала шаг в сторону Бажена, белокурый лишь слегка дёрнул носом и поправил пояс на рубахе.

– Данка, это, может… – переминаясь с ноги на ногу подбирала слова Злата, – мамка твоя так вернулась? Проведать пришла…

– А ты чаешь, что люди, как только дух испускают так в птиц оборачиваются? Небылицы! – с неуместной ухмылкой выдал Бажен.

– Нет, ну… что-то же случается, когда умираешь?.. – замялась златовласая.

Девушка не поддержала размышления двоих и продолжала грести землю трясущимися руками. Не успевшая остыть от вчерашнего благодатного солнца земля, теперь чёрными прутьями вилась под её ногтями. Повсюду пахло противной сыростью и испареньями перегноя разнясь с иногда доносящейся до носа свежестью и чистотой Святого озера.

В памяти Жданы возникли сюжеты, как они с мамкой по весне ходили подле погоста и собирали живучку 11 , зная, что скоро пойдут первые, кого настигла лихорадка, оттого запасались заранее. И подумать дочка не смела, что мамка сможет всем подсобить, кроме себя, до конца дней, не выяснив природы боли в голове, что её, скорее всего и сгубила наряду со старостью.

Выудив из кушака 12 кресало, кремень и мешочек с иссушенным можжевельником, а следом выбив искру она подожгла веточки, которые тут же принялись тлеть, после чего три раза обошла вокруг место захоронения. Что молвить при этом, какие слова подобрать во время серьёзного ритуала – на ум не приходило, не считала она себя ведуньей как кликали, потому решила, что лучше уж молчать, чем впустую наговорить с три короба.

Погребение было окончено, следующим этапом являлась тризна. Ждана знала, что приходить в теперь её дом даже для поминок никто не будет, потому и эту участь следует в правильном порядке провести ей. Однако от незнания, опять всё приходилось делать по наитию.

Солнце степенно уходило на сон, а на деревню наваливалась темень. На скрип ржавой чуть покосившейся калитки выскочил навстречу в средину двора разнопёрый петух. Вопреки серых, покрывающих небесный свод как тяжёлое одеяло облаков, его лоснящиеся кисточки хвоста, свисающие точно ветви упругой ивы, переливались ярче райской дуги.

Ждана с грустью остановилась подле калиты, осматривая опустевший двор и не решалась войти, точно теперь ей нужно спрашивать разрешения, прежде чем ступить в ещё недавно родной угол. Погрузилась в долгие мысли вперив замыленные глаза в никуда.

Всё стало ей постылым и отчуждённым. Думалось, что матушка была единственным связующим звеном, последней тоненькой ниточкой, которая поддерживала благость в этом месте, не давала деревцу погибнуть во дворе, траву, что дорастала до колен – запрещала убирать, ведь всё имеет право на жизнь… всё здесь осталось ровно так, как и было вчера. Но уже было не вернуть самого важного – той доброй и бескорыстной женщины, сердце коей обливалось кровью, если кому-то было худо и больно, той, что всегда спешила на подмогу деревенским и ко всем относилась с добрым уваженьем.

С нынешнего дня всё оказалось возложено на хрупкие девичьи рамены 13 , и Ждана не была уверена, что осилит нести матушкино бремя знахарки в вымирающей деревне, ведь вся оставшаяся в меньшинстве молодёжь стремилась в Китежград – не так давно образовавшийся само названный стольный город всея Лукоморья. В том числе и Злата всё без конца зазывала подругу перебраться в град, однако если мотивы Златы заключались в поиске ладной любви, то Ждана сторонилась сердечности и ещё тем летом надеялась пойти по стопам матушки, но только крепче обучиться добротному знахарскому мастерству. И всё же оплата у знахарей была такая – что ни кров не оплатишь в граде, ни кафтан не купишь. Без денег и в город – сам себе ворог. Ведунов же, особенно умелых, в сравненье благодарили больше. Ведуны, или по-другому их звали ведьмами, также как и знахари лечили людей, но в основном подключали к действию магию – шепотки, заговоры, оговоры, но всё из их рук и уст исходило на благость, в отличии от колдунов, кои устремляли свои силы лишь на чернь.

Однако князь Лукоморья последние лета особо не жаловал не только колдунов и ведающих в тёмных делах, но стали опасаться за свою жизнь даже простые лекари, желающие делать добро людскому здоровью. «Лечить можно – колдовать негоже» – эти слова стёрлись из обыденной речи, ведь в чём отыскать разницу между колдуньей и зелейкой – люд не знал, оттого от незнания мешал все понятия и в случае неудачного дела – начинал рьяно разглагольствовать, оттого ведающего настигали испепеляющие последствия. Ждана и некие силы в себе порою чуяла, однако никогда не применяла – боялась, оттого запирала их насилу, не хотела зла делать, а ныне и вовсе страшилась в град подаваться.