Говорила же, моя мама – крутая.

И так считала не только я, кстати. Все вокруг. Только те, кто завидовал ей, не могли смириться с её мастерством.

Я подошла ближе, подняла статуэтку и заметила, что ей не доставало крыла. Оно откололось.

Кто его забрал?

Тень.

– Здесь кто-то есть?

Я осмотрелась по сторонам.

Стены, выкрашенные в нежно-голубой цвет, подчеркивали ясность и порядок, а высокие потолки придавали помещению ощущение пространства. На письменном столе были разложены клинические записи и книги с пожелтевшими страницами, полными медицинских терминов. В углу стоял узкий диван, обитый синей тканью. На стенах висели несколько карт анатомии, а также фотографии команды, запечатлевшие моменты, полные дружбы и поддержки, что придавало этому месту почти семейную атмосферу.

Я заметила всё это, кроме ещё одного человека, хотя он точно был здесь, потому что я на мгновение заметила тень, когда открыла дверь. Мне было известно, где именно он находился. Видела очертания тела за белой тканью.

Да, было бы глупо отвечать, если этот кто-то хотел спрятаться от меня. Почему он не хотел, чтобы я его видела?

Он… голый?

Я почувствовала, как румянец пополз по моим щекам.

Обычно пациенты скрывались за ширмой именно в таких случаях.

Откуда она вообще здесь взялась? Это же не смотровая. Кто установил её? Зачем?

– Вылезай, я знаю, что ты тут.

Моё требование осталось проигнорировано.

– Хорошо, я сама тебя найду.

Это провокация. Я не собиралась заглядывать за ширму, потому что вдруг он на самом деле раздет? Мне не хотелось ставить его в неловкое положение.

– Я иду, – предупредила, громко топая. – Три… Два… Один… – Никакой реакции не последовало. – Один, – повторила. Опять тишина. – Один!

Почему он просто не мог сказать, чтобы я оставалась на месте? Это же несложно, если ему, конечно, не зашили рот.

Осознание внезапно подкралось ко мне: а если это потому, что он не может говорить? То есть совсем.

Больше не пытаясь добиться своего, уселась на пол. Ширма стала касаться моего плеча. Тот, кто находился по ту сторону от неё, был в точно таком же положении.

– Ты не умеешь говорить?

Молчание.

Наверное, да, хотя…

– Умеешь, но не хочешь?

Тишина в ответ.

– Почему я не могу посмотреть на тебя?

Если бы не тяжёлое дыхание, принадлежащее не мне, решила бы, что говорила сама с собой.

– Ты меня хотя бы слышишь? – спросила о том, о чём не подумала с самого начала. – Если слышишь, знай, что я никуда не уйду, – предупредила. – Мне нужно дождаться маму, так что тебе придётся потерпеть.

В стороне послышался смешок. Ага, всё понятно!

Я вытянула ноги и начала двигать ступнями туда-сюда, наблюдая за тем, как камни на туфлях блестят из-за попадания на них света. Красиво. Через минуту это мне наскучило. Я вспомнила о поломанной статуэтке у себя в руке и присмотрелась к ней. Затем принялась вертеть ей, и один из острых краёв уколол ладонь, заставив меня взвизгнуть и практически подпрыгнуть.

Кто-то двинулся за ширмой, подавая признаки жизни.

– Извини, – пробормотала я, слизав капельку крови с кожи. – Ты ещё не успел пораниться?

Крыло, вероятно, было ещё более острым.

Когда ответ вновь не послышался, громко выдохнула.

– Забыла, что ты не хочешь со мной говорить, – с нотками обиды в тоне проворчала я. – Или хочешь? Ладно, если вдруг захочешь поболтать, один стук – «да», два – «нет», три – «не знаю», договорились?