Эта мысль про уродов и людей озаглавливала для Глухова эпоху 1990-х годов. В сущности, именно благодаря этому своему пониманию, отталкиваясь от него, он впервые покинул Россию.

Глухов изначально был хромой лошадью — а таких пристреливают, особенно на переправах. Его хандра была такова, что отнимала у него душу и оставляла наедине с телом. Впервые она настигла его в сорок, но он подозревал, что нечто подобное с ним случалось и раньше, просто тогда еще оставались силы не заметить приступ и, следовательно, не отнести его к клинической категории. Глухов помнил, как после особенных нравственных и эмоциональных перегрузок он думал не без спортивного самодовольства: как это только я еще не спятил, вот ведь чудо! И наконец он сошел с ума — так, что еле тогда выбрался. Теперь он был нежнее папиросного листика, в который заворачивал табак, и судьба, писавшая на нем мелким почерком свои детали, могла при любом неосторожном нажиме изорвать его в клочья.

В юные годы Глухов размышлял о Творце и в таком ключе: как столь общее существо с такими глобальными задачами способно быть личностным Богом, способно подобрать песчинку «я», заброшенного в пучину времени? Наверное, так происходит рождение Христа, когда Творец решает обратиться не к народу, а к личности. Ветхозаветный Бог, получается, это как бы классическая механика, а новозаветный — квантовая; особенно это так, если учесть смену масштабов направленности богоявления, со многими вытекающими из этой аналогии следствиями. С возрастом Бог становился для Глухова все более умозрительным, все более математическим, изгнанным опытом из этики и нашедшим прибежище в красоте. Это было ошибкой и искушением, но и приобретением. Однако, очевидно, математика существовала до создания Вселенной, но кто-то же ее, математику, создал? А в результате творения материи математика каким-то образом преобразуется в стихии. Так каким невероятным способом абстрактные невесомые тела Платона становятся материальными категориями? Как тетраэдр становится огнем, куб — землей, додекаэдр — вакуумом? Значит, математика — свет. Это более или менее понятно. В отличие от Того, кто воспринимал ее, кто ее мыслил.

И еще так он говорил в одну из встреч Володянскому: «Взгляд на эволюцию стоит пересмотреть сначала хотя бы в плане масштаба: не от молекул к белкам и потом от клетки к человеку — а от Большого взрыва к сознанию. То, что человек есть "пыль остывших звезд", — это не только метафора. Вероятно, сознание наследует чему-то чрезвычайно важному в точке создания Вселенной. Проблема не только в том, что мы часто слишком верим в наши теории, но и в том, что иногда слишком легкомысленно к ним относимся».

Володянский вынырнул из размышлений и произнес:

— Блаженный Августин утверждал, что зло есть недостаточность добра. И я с ним скорее согласен, чем нет.

Глухов поморщился.

— Есть зло, зло есть. И это не манихейство, а объективность. О зле перестали говорить с середины шестидесятых годов. Либералы после революции объявили, что все есть «добро зело», к чему ни поворотись. Естественно, для них было разумно также перестать различать части тела, утратившего благодаря этому половые органы окончательно. В силу и этого тоже зло стало выступать под маской добра. И теперь все мы находимся в ожидании Антихриста — первого из первых человека, согласно определению Ницше, который сначала убедит человечество в том, что зло вполне можно перетерпеть, а потом устроит такое, что никакой ХАМАС не сравнится с тем апокалипсисом, что мы увидим.

— Разве? А евреи здесь при чем? — Володянский неловко постарался усесться удобнее, чем вызвал сотрясение стола и кресла.

— Евреи — единственный вид сапиенса, который воспротивится воле первого человека, хотя он и будет перед ними заискивать, претендуя на звание еврейского мессии.

— Почему вы не хотите поговорить о вашем сыне? — вдруг спросил Офер.

Глухов сначала посмотрел на свои ладони. Как он вообще попал к Володянскому, как удержался в его обществе? В первые недели доктор действительно стремился выговориться. Офер сначала толковал ему о русской литературе, потом Глухов выложил ему душу, все, кроме того, что думал сейчас — и всегда — об Артемке.

— Во-первых, разве мы не говорили о нем? Во-вторых, какой в этом смысл?

— Слова приводят к облегчению. Даже если сначала кажутся невозможными.

Глухов сложил руки на груди и снова вспомнил юность, когда не набожный, но понимающий величие икон, он узнал, что его учитель, профессор теоретической физики Александр Белавин был крестным сыном отца Александра Меня, и тогда сам решился креститься. Он хотел это сделать с полной осознанностью, но вышло все вполне буднично и не с той серьезностью, на которую он рассчитывал. Глухов записался на крещение в церкви на Речном вокзале, у которого тогда снимал квартиру. Среди небольшой группы взрослых людей с несколькими младенцами он стоял в майке, ему было неловко, но вот священник прочитал что-то, помахал пучком иссопа, обмакнутого в чашу с водой, помазал ему голову кисточкой с прохладным пахучим маслом, его окунули головой в купель, и после он обсыхал и зяб, наблюдая, как то же самое проделывают с плачущими младенцами в белых рубашонках. После чего вышел и направился к метро, соображая, что мир теперь изменился, но как и насколько — здесь он не понимал ничего. Стояла весна, листья клена полностью распустились и разрослись с ладонь, но еще были нежны. Он сошел с тротуара и посмотрел на солнце сквозь листву. Каждая прожилка каждого листа ему представилась космической рекой, по которой сплавлялась его душа сейчас… Потом он не раз думал о том, что не против был бы креститься заново, чтобы глубже осознать извлекаемые этим священнодействием перемены.

— Я уже слышал от вас, — сказал Офер, — что Израилю не хватает христианства.

Глухов поднял на него глаза с таким выражением, будто не был согласен с тем, что услышал.

— Это, может быть, единственное, чего не хватает и миру в целом, — произнес Иван. — При том что разница между иудаизмом и христианством состоит, примерно как и в известном вечном споре, в том, брать детей на руки или не брать, когда их укладывают спать. Христос и Матерь Божья всегда берут души на руки. А так — я не различаю иудаизм и христианство по большому счету. Спаситель и мать Его были евреями, Отец — еврейским Богом. Так что никакого противостояния я не нахожу. Но это ерунда. Если думать, что именно ХАМАС делает сейчас с моим сыном и другими заложниками.

— Мне кажется, вот об этом и надо говорить. Их насилуют, насилием над ними торгуют. Зло потому и не существует, что мы можем об этом говорить. На вашем месте я бы решил для себя, что все заложники мертвы.

— И мой сын.

— Да, и ваш сын. Это самое разумное, что можно предпринять.

Глухов помолчал.

— Я не согласен. Зло есть зло. И дерзости ему противостоять всегда не хватало, а теперь особенно. Вот почему именно сейчас необходимо выйти в последний с ним бой — с оружием в руках, как рыцарь против дракона. Когда-то в Афганистане американские военные вернули на родину техасца — ярого протестанта в хламиде; он с какой-то железякой, которую называл мечом, бродил по пустыне и горам в поисках бен Ладена. Вот теперь какое-то такое дерзновение требуется от каждого — и от народа.