Алиса не слишком любила, когда кто-то копается в её голове, кроме неё самой. К тому же, как считала девушка, доктор Шортнер понимает в психологии человека меньше, чем она сама. Но, как ни странно, после бесед с ним Алиса и вправду чувствовала себя лучше. Разряжалась. Или сам Шортнер внушал ей всё это? И на самом деле он неглуп? По крайне мере, она хоть ненадолго забывала про все плохие события своей не самой удачной жизни.

Алиса быстренько привела себя в божеский вид, чтобы доктор опять не счёл нужным предложить ей материальную помощь. В таких ситуациях она ощущала себя калекой, беспомощным существом или проституткой. Ей не нравилось, когда к ней проявляют жалость. У неё в жизни всё пока не настолько плохо, чтобы просить милостыню. К тому же она для себя твёрдо решила, что если однажды ничего другого не останется, кроме как стоять с протянутой рукой, то для неё будет лучше броситься под поезд или спрыгнуть с крыши. Алиса считала, что лучше уж умереть, чем жить за счёт жалости тех, кто готов в любой момент прикрытья тобой, подставить или предать тебя. Или разбить тебе окно кирпичом с утра пораньше и обозвать тебя самыми неприличными для молодой девушки словами! Это было бы смерти подобно! А раз такая жизнь смерти подобна, то на что она вообще нужна?!

– Ну хватит. Я так совсем опоздаю!

Алиса вышла из дому и быстро зашагала в сторону больницы для душевнобольных. Это её очень смущало! Как будто её уже приговорили к лечению и смирительной рубашке…

«Интересно, – подумала она, лёжа на кровати сейчас, – а работники психушки затыкают рот своим подопечным и насилуют их? Иначе как тот, кто запустил мне кирпичом в окно, мог знать, что творится в стенах больницы? Значит, это или сам насильник, или его жертва».

– Опять!.. Уймись! – сказала себе девушка и уставилась в потолок на пару минут.

Потом Алиса продолжила вспоминать вчерашний день. На улице тогда было душно от смога с фабрик и, как ни странно, прохладно и немного ветрено. В такие дни, когда выходишь из дому, хочется прижать к себе руки, а потом растереть ими тело, прогнать мурашки.

Улицы были серыми – все как одна. А вода на тротуаре после дождя казалась жёлтой в такой атмосфере. Отвратительное сочетание!

За квартал до больницы Алиса встретила превесёлую компанию. Один из местных пьяниц стал приставать к ней с неприятными распросами: «Чё ты ткая зжатаа… Где твой парэнь?..» Она уже хотела позвать полицию, но друг того пьяницы дал ему оплеуху и повёл дальше по улице со словами: «Зачем ты столько пьёшь? Ты же контроль над собой полностью теряешь! Становишься хуже животного. Это была девчонка! Ты приставал к девочке, а не к шлюхе!»

«Хороший человек, – подумала Алиса. – Что же заставляет хороших людей так опускаться? Отчаяние, горе, неразделённая любовь? Надеюсь, что он пьёт не от безделья! Хороший мужчина».

Ещё на этих серых улочках выделялись проститутки. Они были словно попугаи. И все – разные. Платья с пышной юбкой, с юбкой-карандашом, зелёное одеяние, красное, шляпка с цветами, шляпка с вуалью… Это, конечно, было красиво, и Алиса не отказалась бы от подобных нарядов, но как было бы сложно их носить! Постоянно следить за тем, чтобы шлейф не запачкался и не порвался, выворачивать ноги на каблуках, каждые пятнадцать минут выходить «пудриться» (приспустить корсет и подышать хоть немного). Нет. Ей вполне хватало своего свободного бледно-синего платьица с белым фартуком, в котором имелись глубокие карманы, и простых удобных туфелек из чёрной кожи с каблучком в пять сантиметров. И корсет ей не нужен – жир из воздуха не появляется.

В больнице для душевнобольных, которая, казалось, целиком (включая персонал) состоит из некачественного белого потрескавшегося кафеля, который моют раз в год, Алисе сразу же бросался в нос запах лекарств.

Кабинет доктора Шортнера находился на третьем этаже и был такой же серый, как и улицы города. Старые коричневые обои с золочёной гравировкой, казалось, вот-вот отлипнут от стен. У него на столе было много всяких безделушек, детских поделок и рисунков. Посреди комнаты находились две достойные вещи: очень удобная кушетка для пациентов и роскошное кожаное кресло для самого доктора. У одной из стен стоял столик, на нём – графин с водой, но без стаканов. Алиса всегда подозревала, что это, скорее всего, какой-то сорт белого рома, порции которого, судя по запаху, Шортнер время от времени заливал в себя, но не часто и не помногу. В углу стоял усеянный пылью книжный шкаф. На его полках в некоторых местах виднелись следы того, что книгу недавно вытаскивали.

«Бездельник и дилетант! Я свои простенькие книги до дыр зачитываю, а у него пылится такой материал!»

Доктор Шортнер был долговязым, худощавым мужчиной среднего возраста. У него были длинные пальцы, вытянутое, худое (но не голодное) лицо и кожа какого-то сероватого оттенка. Словно он чем-то болел или уже успел умереть и его тело помаленьку принялось за первую стадию разложения. Волосы его были тёмно-каштановыми. Глаза, хоть и большие, совершенно не обнаруживали в себе глубины. Голос у него был ровный, но капельку гнусавый. Одет он был всегда в костюм: коричневые брюки; ненакрахмаленная рубашка, которая уже чуть отдавала желтизной; жилетка и чёрные туфли. Пенсне, которое он носил почти не снимая, постоянно съезжало на нижнюю часть его носа, но упасть всё никак не могло.

Ещё у него появилась бородка.

– Вот! – взметнулась Алиса на постели. – Значит, на том рисунке меня изобразили с доктором Шортнером. И это наверняка сделал тот, кто видел его в тот день со мной в больнице. Медлить бы такой хулиган не стал. Не понимаю – кто-то думает, что доктор и я способны на такое?!

– Алиса, – начал он, – сегодня наш предпоследний сеанс, а я так и не могу объяснить, что с тобой такое. Мы всё топчемся на одном месте.

– Может, вы просто задаёте не те вопросы, доктор?

– А на какие вопросы ты бы мне ответила?

– Пожалуйста, только без «бы». Не люблю воображать, что «если бы да кабы», – во рту ещё и не то вырастет. Задавайте самые прямые вопросы, раз у нас с вами не так много времени, а я буду давать максимально прямые ответы. От вас мне нужна только справка, чтобы я смогла жить как полноценный человек, а не как полоумная с меткой на руке.

– Да?

– Да! Просто не люблю, когда в разговоре ходят вокруг да около. Как-то двусмысленно на что-то намекают, а потом ещё и обижаются на тебя, мол, ты меня неправильно поняла.