Слухи о том, как Морс обращался со своими рабынями, связывали его по меньшей мере с двумя загадочными смертями, произошедшими в прошлом году. Местная полиция в конце концов предъявила обвинение в убийстве молодому мужчине-рабу с соседней плантации, но большинство людей, как черных, так и белых, усомнились в достоверности официальных выводов. Раба повесили в качестве наказания, несмотря на протесты его владельца, который громко заявлял о невиновности своего подчиненного.

Мэвис заговорила снова.

— Что ж, если ты решишь бежать, не волнуйся. Я позабочусь о Мати.

Несмотря на заверения Мэвис, Сэйбл действительно волновалась. С тех пор как Салли Энн сообщила новости, судьба двоюродной бабушки тяжелым грузом легла на и без того перегруженные плечи Сэйбл.

В нежном восьмилетнем возрасте Мати попала в плен к европейским работорговцам и была привезена в Америку. Теперь, более шестидесяти лет спустя, казалось, что ей суждено умереть, так и не увидев больше свою родину. Она уже некоторое время была больна, и, хотя Сэйбл знала, что Мэвис сделает все, что в ее силах, чтобы Мати было комфортно, Сэйбл не могла оставить ее, это разбило бы ей сердце. Если бы брат Сэйбл, Райн, был дома, они вдвоем смогли бы придумать план по обеспечению безопасности Мати, но два года назад Райн ушел на войну, чтобы служить личным слугой Эндрю, старшего брата Мэвис. С тех пор никто ничего не слышал ни об одном из них.

Так что будущее Мати оставалось неопределенным. Сэйбл не хотела, чтобы ее тетя умерла, не получив от нее прощальной ласки, которая облегчила бы ей возвращение домой. Шесть недель назад ей предложили сбежать с Отисом, старшим дворецким и водителем Фонтейнов, но она отказалась из-за состояния здоровья Мати. Отис подделал себе пропуск, «позаимствовал» последний рабочий фургон, принадлежавший Фонтейнам, и самостоятельно добрался до свободы. С собой он взял свою жену Опал, которая более тридцати лет служила у Фонтейнов кухаркой и главной экономкой, и их пятнадцатилетнюю дочь Офелию, кухонную служанку. Салли Энн закатила истерику, обнаружив, что они пропали, но Сэйбл мысленно улыбнулась, надеясь, что они благополучно добрались до свободы.

Сэйбл всю свою жизнь была рабыней и очень хотела стать свободной, но она не хотела уезжать без своей тети.

На лице Сэйбл отразилась явная неприязнь, когда перед домом остановилась роскошная черная карета Генри Морса. Когда он вышел из кареты и направился по длинной извилистой дорожке к крыльцу, Мэвис, слегка растягивая слова, заметила:

— Два года назад у такого мусора, как он, не хватило бы наглости постучать в парадную дверь.

Сэйбл согласилась. Как и все чернокожие женщины Юга, экономка Фонтейнов Опал придерживалась очень высоких стандартов этикета как для членов семьи, так и для гостей. Мужчина с родословной и репутацией Морса никогда бы не переступил порога ее гостиной. Его бы приняли с черного хода или не приняли вообще. Но времена сейчас были другие. Когда все жители Юга, черные и белые, голодали и были одеты в лохмотья, довоенная кастовая система была перевернута с ног на голову. В то время как отпрыски первых семей сражались на передовой и умирали, чтобы сохранить свой образ жизни, дома мужчины с сомнительными мотивами и характером формировали новый класс южной аристократии. Если слухи были правдивы, то за последние несколько лет Морс сколотил состояние, скупая собственность и рабов плантаторов, которые предпочли бежать с Юга, спасаясь от янки. Семьи, которые когда-то сторонились его из-за его бедного происхождения, теперь приглашали его в свои дома на случай, если им понадобится заключить аналогичные сделки.

К тому времени, как Морс подошел к крыльцу, лицо Сэйбл превратилось в непроницаемую маску, за которой она прятала свои эмоции с тех пор, как в возрасте двенадцати лет осознала свое истинное положение в жизни.

Он вежливо приподнял свою дорогую шляпу и шагнул на крыльцо.

— Добрый вечер, мисс Мэвис. Сэйбл.

Мэвис коротко кивнула и вернулась в дом.

Несмотря на злобный нрав Генри Морса, он был красивым мужчиной средних лет. Высокий, с черными, как смоль, волосами и такими же черными глазами, он обладал обаянием, способным растопить даже самую ледяную красавицу. Последние несколько лет отчаявшиеся военные вдовы бросались на него, как курицы на зерно.

Когда Сэйбл не ответила на его приветствие, он с ухмылкой спросил ее:

— Ты что, язык проглотила, зеленоглазка?

Она терпеть не могла, когда он ее так называл. Она холодно спросила:

— Миссис Фонтейн ожидает вас?

Он проигнорировал ее вопрос и протянул руку, чтобы погладить ее по щеке. Она отстранилась. Она ненавидела его прикосновения.

Он протянул:

— По твоему поведению со мной, можно подумать, что ты королева, Сэйбл. Даже со всем этим образованием ты всего лишь рабыня.

— А вы со всеми вашими деньгами все равно мусор, мистер Морс.

Она пронеслась мимо него.

— Я скажу миссис Фонтейн, что вы здесь.

— Минутку, девочка.

Она остановилась и медленно повернулась к нему.

В его голосе послышались злобные нотки, когда он мягко предупредил ее:

— Очень скоро ты станешь моей, королевская сучка. Посмотрим, насколько дерзкой ты будешь тогда.

Она посмотрела в его холодные глаза своими такими же холодными зелеными глазами, прежде чем пройти в дом.

После побега Отиса и Опал обязанности дворецкого легли на плечи Сэйбл. Поскольку она также занималась стиркой, уборкой, готовкой и всем остальным, что было нужно Салли Энн, дни казались бесконечными. Отис и Опал были не единственными, кто уехал. Из трехсот рабов, которыми Карсон Фонтейн владел до войны, осталось меньше пятидесяти. Все, кроме горстки, были детьми и стариками. По слухам, большинство беглецов присоединились к наступающей армии янки. Говорили, что тысячи чернокожих искали свободы и безопасности вместе с войсками Линкольна.