Так Мапа читала, по строкам и между строк, и другие письма брата, которые писал ей из Ниццы или отсюда, из Ялты, в Мелихово. В письмах он был тот самый, ее любимый Антоша. И его рассказы она высоко ценила, а вот в пьесах брат словно подыгрывал своей Ольге.

Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно.

На этом брат поставил точку и знакомую струящуюся подпись.

Интересно, как он пишет Ольге? Манерничает, поди.

Господи, о чем она вообще. Брат, Антоша, отдал ей всё. «Маша у нас хозяйка», – так он всегда говорил, и теперь в ушах зазвучал его тихий баритон.

В нее, омытую слезами, возвращалась жизнь.

Хозяйка – она, Ольга – гостья. Погостит и уедет.

Заблистала надежда, что теперь Ольга исчезнет навсегда…

Ольга столкнулась с Мапой на втором этаже. В узком коридоре они никак не могли разминуться, словно каждая пыталась обойти свое отражение в зеркале. Как на грех, обе сегодня в голубом. Голубые героини, мелькнуло у Ольги.

– Вам помочь перенести вещи? – спросила Мапа очень спокойно.

Ольга, готовившаяся к ссоре, отпрянула от нее, проблеяла:

– Не-е-ет.

Черт.

– Пойдемте, я покажу вам вашу новую комнату.

Мапа поднималась первая. Ольга недоумевала: в чем сила этой женщины? Она отобрала у нее брата, Бунин сбежал, мамаша, Евгения Яковлевна, соратник так себе, Ольга как жена имеет больше прав на всё чеховское имущество… А ведь Мапа, лишившись всего, держится барыней.

Дай срок – я и сад этот прорежу, понаставлю беседок, лужайку выделю для лаун-тенниса. «Или всё курортникам сдам!» – хотелось крикнуть Ольге. Стук каблучков Мапы по лестнице напомнил удары топора. Ольга подумала: изображала бы Мапа царицу, если бы за окном сейчас рубили сад? Единственное дерево, которое Ольга полюбила, – груша у скамейки, где она оставила Чехову письмо. Мапа всё ждет, когда этот хлыстик усохнет. А груша – крепнет.

Спальня Мапы изнутри оказалась меньше, чем Ольга рассчитывала. Она никогда раньше не стояла посреди этой комнаты с серенькими обоями, разве что просовывала голову в дверной проем после троекратного стука и Мапиного «войдите». Теперь отметила, какая тут узкая кровать; в шкаф едва ли поместится и половина ее платьев: придется держать в дорожном сундуке. Душно. Комната – под крышей, над всем домом, недаром зовется капитанский мостик. Теперь Ольга – капитан. И пусть Антон Палыч, не пожелавший расширить кровать в своей спальне, сам к ней взбирается и скрипит лестницей по ночам, если ему угодно.

Этот мужчина с узким лицом и тихим голосом, умный, гениальный, владел ею как автор, как тот, кто задаст ей новую роль, новую судьбу. Говоря его текстами, проживая написанный им образ, она отдавала ему себя. А по-супружески после случая в Ореанде у них ничего не было. На какое-то мгновение тогда она и сама пожалела, что не было никакого Памфилки, будто хотела, хотела бы родить ему сына. Может, через ребенка у нее бы вышло отлепиться от Чехова-автора и протянуть их нить в жизни, а не в тексте. Но тонул где-то бедный мальчишка, и понимать, что никогда ей его не спасти, было слишком горько. Пока спустишься с горы – всё с ним будет кончено, да еще эта преграда.

Ольга и теперь уверяла, что в нее попал грозовой удар, хоть и Чехов, и врач, поверивший ее выкидышу, считали, что она просто оступилась. Чёрта с два. Это была стена невидимых электрических разрядов. Ольгу отпружинило от нее, отбросило в сторону. Кровяной мешочек, который берегла до случая в панталонах, лопнул уже от падения. Она едва успела нащупать и вышвырнуть его за куст шиповника. И, прежде чем отключиться, приложила ладони к теплому пятну на подоле, словно там они и запачкались. Врач уверял: она была так плоха, что в сознание два дня не приходила, вроде сон глубокий и дышит еле-еле. Она видела что-то вроде галлюцинации: полуголая девочка куталась в ее синюю шаль.

Чехов как врач толковал ей потом о каком-то вегетативном состоянии, вычитанном по-немецки у Розенблата; старик в госпитале сказал: «Царица небесная, матушка, жену вам спасла».

Не так она хотела инсценировать потерю Памфилки, совсем не так.

– Вот ваш кувшин для умывания, – Мапа пристроила пузатый сосуд у трюмо.

На Мапе, поверх голубого, теперь была подаренная Ольгой крыжовенная шаль.

– Чтобы не было так жарко, я в полдень держала закрытыми шторы.

Мапа посмотрела на себя в зеркало, добавила:

– Вы были правы, в самый раз к моим глазам. Ольга?

– Что?

Ольга не могла понять: неужели этих Чеховых так воспитали? Как они не устанут держать фасон. Хотелось забраться на эту узкую лежанку с ногами, взлохматить девичий покой кружевных салфеток и прокричать на весь дом: «Я никогда не беременела! Я хочу отобрать у вас всё и жить как мне вздумается! Не по-чеховски!».

Мапа словно подслушала этот застрявший вопль, посерьезнела глазами: