Так что да. Отвечая на вопрос Уоррена, это странно, поэтому я киваю. Но это только кажется странным, потому что все, кажется, работает. Я просто жду, когда кто-то ещё выкинет фокус. Кто будет следующий – Мэгги, Бриджит или Уоррен, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что это будет Сидни. Она справилась с этим лучше, чем кто-либо, и у нее есть много причин не делать этого.

– А что, если бы Сидни и Бриджит жили вместе и решили переехать к какому-нибудь чуваку, с которым встречались в прошлом? Как ты думаешь, мы бы смирились с этим?

Я пожимаю плечами.

– Думаю, это зависит от ситуации.

– Нет, это не так, – показывает Уоррен. – Ты бы разозлился. Тебе бы это не понравилось. Ты бы вёл себя как жалкая плаксивая телка, как и я, а потом бы мы все расстались.

Я не хочу думать, что был бы таким.

– Вот еще одна причина дать им понять, как мы их ценим.

Уоррен сталкивает ногой листик с матраса Мэгги и наклоняется, чтобы поднять его.

– Вчера вечером я дал Бриджит понять, как высоко ее ценю. – Он ухмыляется, и я воспринимаю это как намек на то, что пора возвращаться к грузовику.

Спускаясь по лестнице, я получаю сообщение. Я смотрю на свой телефон и останавливаюсь на ступеньках, когда вижу, что оно от Сидни. Это групповой чат с Уорреном и мной.

СИДНИ: Проезжаем дальше вниз по дороге в DQ. Кто-нибудь хочет мороженое «Blizzard»?

УОРРЕН: Одноногая собака плавает по кругу? Я буду конфетки «Reese's».

РИДЖ: Мне с «M&Ms», пожалуйста.

Я смотрю вниз на грузовик на стоянке и вижу, как Мэгги поднимается по пандусу и исчезает внутри него. Это один из самых странных моментов, к которому нам придется научиться приспосабливаться. Мне нужно напомнить Сидни, что Мэгги здесь, и, возможно, она тоже захотела бы. Но кажется странным указывать Сидни учитывать и Мэгги. Наверное, это не так странно, как все остальное, то что произошло за последние две недели нашего общения. И одна половина меня борется с тем, чтобы предложить это и Мэгги, а другая думает, стоит ли вообще угощать её мороженым, зная, что ей вредно много сахара. Но сейчас я не хочу быть тем, кто читает нотации ей про здоровье. Я стараюсь держаться на расстоянии в надежде, что она одумается и возьмет все под свой контроль.

Прямо в разгар моей внутренней борьбы Мэгги отправляет сообщение в чате.

МЭГГИ: Я бы хотела большой диетический «Доктор Пеппер». Спасибо!

Я даже не знал, что Сидни включила ее в чат группы. Но, конечно, она сделала это. Каждый раз, когда кто-либо из нас начинает чувствовать себя не в своей тарелке, Сидни каким-то образом облегчает эту неловкость, даже раньше, чем она повисает в воздухе.

Я подхожу к машине, а Мэгги уже сидит в ней и роется в верхнем ящике комода. Она бросает вещи на комод, в поисках чего-то. Она находит блузку, которую искала, и засовывает ее в сумку. Она поднимает глаза и видит, что я стою у входа в грузовик.

– Не мог бы ты взять этот чемодан и отнести его наверх?

Я киваю, и она показывает знаком: «Спасибо», затем выходит из машины и направляется к лестнице, ведущей в квартиру. Я подхожу к комоду, чтобы взять с него чемодан, но останавливаюсь, когда вижу лист бумаги на полу фургона. Я наклоняюсь, чтобы поднять его. Я не хочу быть любопытным, поэтому кладу его на комод, но он развернут, и я вижу, что это список. Вверху написано: «То, что я хочу сделать», но название рядом с ним зачеркнуто и сверху написано новое. Я беру его в руки, хотя, наверное, не должен.

Три из девяти пунктов в перечне вычеркнуты: прыжок с парашютом, вождение гоночной машины и секс на одну ночь.

Я знаю, что она прыгала с парашютом, но когда она участвовала в гонках на машине? А когда у нее был секс?…

Надо выкинуть это из головы. Это не мое дело.

Я прочитал остальные пункты списка, вспоминая, как она говорила мне о некоторых из них. Я всегда ненавидел, что было так много вещей, которые она упорно вытворяла, потому что я всегда чувствовал, что должен быть голосом разума, но это плохо сказывалось на ее настроении.

Я прислоняюсь к комоду и смотрю на него. Однажды мы планировали поездку в Европу. Это было сразу после того, как я закончил второй курс колледжа, около четырех лет назад. Я боялся с ней лететь, потому что даже десяти часов пребывания в замкнутом пространстве на международном рейсе было бы достаточно, чтобы подвергнуть риску ее здоровье. Не говоря уже об изменении уровня кислорода и атмосферы, а также о том, что она находилась бы в туристическом районе и в стране с клиниками, которые не знакомы с ее историей болезни. Я очень старался отговорить ее от этого, но она добилась своего, потому что я честно не мог винить ее за желание увидеть мир. И я не хотел быть тем единственным, кто сдерживал ее.

Но, в конце концов, не я удержал ее от того, чтобы остаться. Легочная инфекция, которую она подхватила, привела ее в больницу на семнадцать дней. Это была самая тяжелая болезнь, которую я когда-либо видел, и все время, пока она находилась в больнице, я не мог чувствовать ничего, кроме облегчения, что она не заболела в Европе.

После этого у меня даже мысли не возникало о поездке за границу. Может, и напрасно. Теперь я понимаю это, зная, как сильно она раздражена моей осторожностью. И, честно говоря, я ее не виню. Это её жизнь, а не моя, и хотя моей единственной целью было продлить ей её, все, чего она когда-либо хотела – это жить в полную силу.