— В автобусе было как-то хуевато, — поделился ощущениями Кузьмин. — Жопа какая-то — будто душу сосало.

— Да, я такая же хуйня… — согласился Бродский.

В каморку вошла официантка Юлия.

— Вот три заказа для вас, — произнесла она и протянула Тимуру жёлтый стикер.

— Сейчас сделаем всё, — кивнул тот. — Спасибо, что записали.

Юлия покинула их каморку, а они начали отрабатывать заказы.

— Бля, шмарам тоже нужны кальяны, — вспомнил Тимур. — Давай я эти три сделаю, а ты обслужи наших блядей…

— Ха-ха! — рассмеялся Павел. — Давай.

Работалось ему как-то без души и огонька — общая болезненность состояния никак не способствовала продуктивности.

Смена превратилась для него в неприятный, но неизбежный пункт, ведущий к «поправлению».

Павел приготовил два кальяна и утащил их на четвёртый этаж, а когда спустился, то обнаружил, что Тимур стоит за стойкой с табаками и жуёт салат «Цезарь».

— Милости прошу, к нашему шалашу, — усмехнулся он. — Я уже договорился — повара сейчас бефстроганов нам сделают.

— О, заебись! — обрадовался Павел, присоединившийся к трапезе.

Они быстро умяли салат, а затем Тимур смотался на кухню и принёс две большие порции пюре с бефстроганов.

— Ништяк, — произнёс довольный Павел, берясь за ложку.

«Цезарь» лишь раззадорил его аппетит, поэтому он с удовольствием умял мясо с картофельным пюре, после чего запил минералкой, лежавшей всё это время в столешнице.

— Тяжко работать, — пожаловался Кузьмин. — Меня хуёвит прямо не по-детски.

— Да та же фигня… — вздохнул Бродский. — Но надо — без работы не будет поправки.

— Это да, — согласился Тимур. — Ладно, тогда ты иди на лаундж, а я пойду на сауны.

Рабочий вечер тянулся, как жёсткая резина, но постепенно перетёк в ночь. А ночью, как оно обычно и бывало раньше, клиентура начала уставать, количество заказов постепенно начало сокращаться, что означало больше свободного времени в промежутках.

Павел, к концу рабочего дня, переживал особо сильный упадок сил, чего не скажешь о Тимуре. Этот нездорово активизировался и повеселел — даже начал весело болтать с уставшими официантками и охранниками.

— Ты чего такой весёлый? — спросил у него Павел, когда они зашли в каморку.

— Осталась пара часов, — довольно улыбнулся Кузьмин и достал из кармана три тысячи рублей. — Бабки за смену я уже взял.

— О-о-о, — впечатлился Бродский. — Это хорошо!

— Ещё как, — ещё шире заулыбался Тимур.

*2 сентября 2017 года, г. Санкт-Петербург, квартира Тимура*

— Распаковывай! — призвал Тимур. — Я ща буду — поссу и вернусь!

Павел начал разматывать синюю изоленту. Внутри был прозрачный зип-лок с синими кристаллами.

Уже зная, что нужно делать, Бродский забил пипетку и совершил волевое сверхусилие, чтобы не начать без Кузьмина — они же друзья.

Тимур вернулся из туалета и сразу же заулыбался, когда увидел готовую к употреблению пипетку в руках у Павла.

— Бля, мы же пары проебали, — вспомнил вдруг тот.

— Ну, типа, — согласился Тимур. — Хули жалеть? Уже ничего не изменить.

— В понедельник обязательно надо на пары, — заявил Павел. — А то пиздец потом будет, если отчислят.

— Да не парься, чего-нибудь придумаем, — махнул рукой Тимур. — Жги!

Беспокойство о том, что будет, если его отчислят из колледжа, никуда не делось, но слегка поубавилось после слов Кузьмина. Павел чиркнул зажигалкой.

Они взяли один грамм «альфы» — после этого у них осталась тысяча рублей, которую Павел предложил потратить на еду, но, после недолгой дискуссии, они отказались от этой глупой идеи в пользу покупки регулируемых зажигалок и медицинских пипеток.

Особенно важно было взять зажигалки с регулируемым пламенем — для их целей нужно минимальное пламя.

— По теме есть что-нибудь? — поинтересовался Бродский.

— Глухо пока, — покачал головой Кузьмин. — Может, после выходных кто-нибудь объявится.

— Учёба ебаная… — недовольно изрёк Павел.

— Воскресенье–понедельник — точно что-то будет, — произнёс Тимур, после чего затянулся из пипетки. — Держи.

Бродский сделал очередную затяжку.

Его начало всё сильнее угнетать конкретными мыслями — учёба, отчисление, родители, последствия. Именно в такой последовательности и именно последнего больше всего опасался Бродский. Негативных последствий ему очень не хотелось, но так уж получилось, что его сознание зациклилось именно на этом.