— Не разговариваю? А сейчас что же я делаю? — горько усмехнулся Санкити.

— Какой же это разговор... — тихо проговорила о-Юки. И, поглядев на личико дочки, прошептала в отчаянии: — Ах, если бы я родилась такой умной, как другие женщины, вот было бы счастье! Но может быть, в следующем рождении я буду другой... И тогда я...

— Что же ты тогда будешь делать?

О-Юки ничего не ответила.

— Вы очень много думаете. Вам надо развлечься, — немного погодя сказала она. И, усмехнувшись, добавила: — Пошли бы к Сонэ. >

— Замолчи сейчас же, — не сдержался Санкити. — «Сонэ, Сонэ!» Ты только и знаешь, что попрекать меня ею. «Разве может женщина с такими куриными мозгами поддерживать знакомство с людьми из общества», — подумал еще Санкити, но вслух этого не сказал.

— Ну, что вы в самом деле сидите весь день доме как затворник. Пойдите прогуляйтесь.

— Это мое дело — идти гулять или сидеть дома.

К забору подбежала стайка соседских детей — и тут же послышался стук падающих слив.

— Футтян, крошка моя! Не любит нас папа, — сказала о-Юки, прижимая дочь в груди. — Пойдем к детишкам.

И о-Юки ушла, оставив Санкити одного.

«Глупости ты говоришь», — хотел было сказать он ей вслед, но промолчал и снова задумался.

Стемнело. Санкити и Наоки читали в северной гостиной при свете керосиновой лампы, изредка перекидываясь словами.

О-Юки вдруг почувствовала себя худо, выбежала на веранду и согнулась в приступе сильной рвоты.

— Что с тобой, сестра? — испуганно спросил подоспевший Наоки, гладя ее по спине. О-Юки ничего не ответила. Некоторое время она постояла на веранде. Потом, словно очнувшись, сказала Наоки:

— Не волнуйся, это пустяки, уже все прошло. Спасибо тебе, Наоки.

Санкити нахмурил брови. Приготовив соляный раствор, поспешно подал его жене.

В тот вечер сестры легли спать раньше, чем обычно. Натянув сетку от москитов, они быстро нырнули под нее. Но сетка не помогала; москиты и под сеткой не давали покоя. О-Фуку задула лампу, и обе о чем-то зашептались. Пробило полночь, а Санкити и Наоки все еще сидели над книгами, иногда бросая взгляд на сетчатый полог, светившийся зеленым светом.

Оттуда слышался легкий шелест — это о-Юки обмахивалась веером. Полог раздвинулся. О-Юки тихонько выбралась наружу и исчезла в соседней комнате. Наконец у Санкити стали слипаться глаза. Он встал из-за стола, собираясь ложиться спать, взглянул на постель, где спала о-Фуку, и увидел, что жены там нет. «Куда она могла деться?» — подумал он и пошел искать о-Юки.

Наружная дверь была открыта. Деревня спала, лишь вдалеке сквозь деревья светился огонек: ресторан еще не закрывался. До слуха Санкити донеслось пенье, звуки сямисена, женский смех. Газовый фонарь отбрасывал свет на одинокую иву.

Санкити вышел во двор. В темном небе тихо мерцала дымная полоса Млечного Пути.

— О-Юки! — окликнул он жену, заметив белое пятно, двигающееся по двору. О-Юки в ночном кимоно ходила по двору, жадно глотая свежий ночной воздух. Услыхав голос мужа, она тотчас подошла к крыльцу.

— Ты что так ходишь? Хочешь простудиться? — сказал Санкити и, впустив жену в дом, запер на засов дверь.

Неожиданно расхворалась о-Фуса. Летние каникулы в школе кончились, и Санкити опять ходил каждый день в школу со свертком еды под мышкой. Как-то, вернувшись домой, он застал дома переполох: о-Фуса плакала на руках у матери, все вокруг бегали, не зная, чем успокоить ребенка.

— Господи! — волновалась о-Юки. — Что с ней такое?

— Вдруг это менингит, — холодея, сказал Санкити. — Давай дадим ей лекарства, которые привез тогда Косукэ.

Санкити и о-Юки тяжело переживали болезнь дочери. Все остальное отошло теперь на второй план. Сердце у Санкити обливалось кровью, когда он слышал, как плакала маленькая о-Фуса. Он брал ее на руки, нес во двор, свистел в свистульку, а девочка все не унималась.

К вечеру у нее поднялась температура. Санкити и о-Юки всю ночь просидели у постели ребенка, не отрывая глаз от пылающего жаром личика. К утру о-Фуса заснула, видимо, жару нее спал. И Санкити почувствовал вдруг страшную усталость и тоже прилег.

Через минуту он был уже в другом мире, в котором не было ничего: ни солнца, ни неба, ни времени, только один страх, тот страх, который охватывает душу ребенка, когда его запирают одного в темной, пустой комнате. Санкити видит больничную палату, неслышно снуют люди в белых халатах. На кровати — женщина. Это Сонэ. Она протягивает Санкити бледную, худую руку. На указательном пальце две ранки, из них сочится кровь. Подходит врач и продевает в эти ранки тонкую проволоку. «Что вы делаете, это жестоко!» — кричит Сонэ и рыдает...