Кирилл набрал в лёгкие воздуха и посмотрел на проблему ясными глазами. Проблема предстала пред ним во всей красе: туша загораживала подступы к калитке, острые рога маячили почти у самой щеколды, на которую требовалось нажать, чтобы дверочка открылась. Лёгонькая задачка, ничего не скажешь. К тому же корова без перерыва мычала, желая освободиться от молока. Вот стерва!

— Зорька, — Кирилл опять применил ласковый тон, боясь, что криворогий таран от ругани вышибет калитку к чертям. — Зоренька, девочка… Отойди. Прошу, отойди в сторонку. Отойдёшь и я дверь открою, тебя впущу, а потом подою, напою, почищу, поцелую, приласкаю… — Он заговаривал ей зубы и по шажку придвигался ближе. — Зоренька… Зоренька, озорница моя…

Хрен там — корова не двигалась с места! Мычала, мотала головой, хвостом, требовала открыть грёбаную калитку, а сама не давала даже протянуть руку к щеколде!

— Тварь! — Кирилл чуть опять не хлестнул её. Выбросил ветку от греха подальше, стал, кусая губу, думать. Обычно это получалось у него не очень и сейчас он особо не надеялся. Но потом мысль пришла ему в голову, хорошая или нет, он пока утверждать не брался. Он придумал открыть дверь со стороны двора и спрятаться за ней, когда корова будет проходить в неё. Правда, для осуществления плана требовалось попасть во двор. Кирилл подёргал ворота — они были закрыты. Оставался вариант перелезь через забор. Забор был деревянный, не очень высокий, а если встать на…

Кирилл усмехнулся, представляя, как он вскакивает на широкую спину коровы, подпрыгивает, делает сальто через забор и приземляется, аки акробат, на обе ноги по ту сторону деревянной стены. Жаль, он не тореадор или Джеки Чан. Поэтому он забрался на завалинку. Забор стал ему ниже пояса. Адреналин бурлил, одышка после бега прошла. Кирилл подумал, что лазанье через забор будет попроще безумного спуска с четвёртого этажа, и перекинул ногу через верх, сместился, крепко ухватившись за край руками, нащупал подошвой металлическую поверхность завалинки с той стороны, уверено поставил ступню и перекинул вторую ногу, спрыгнул на землю — вуаля!

Засмеявшись, Кирилл открыл калитку и прикрылся ею, как щитом. Корова спокойно прошествовала мимо него и направилась к хлеву, благо он был не заперт. Калякин мысленно перекрестился и возблагодарил всех богов. Дело оставалось за малым — всего-то подоить.

— А кто у нас не умеет доить? — пробормотал он и, измученный, поплёлся за коровой. Она стояла на привычном месте дойки, переминалась задними ногами. Подходить к ней было страшно, но надо.

— Зорька, ну не психуй, мне тоже не нравится, что тебя буду доить я. Я тоже бы предпочёл, чтобы здесь был Егор, но его нет. А если ты будешь артачиться, скотиняка такая, то молоко скиснет внутри, и ты сдохнешь. Устраивает тебя такая перспектива?

Кирилл говорил медленно, спокойным тоном. Подходил, вытянув руку, заставил себя дотронуться до шерстяного бока коровы, провести пальцами. Помнил, что надо установить контакт. Корова не лягнула, и он посчитал, что контакт установлен. О порядке дойки его проинструктировали сегодня оба Рахмановых, да и он несколько раз наблюдал за процессом, имел представление. Сначала следовало помыть вымя.

Кирилл сходил в дом, нагрел воды, взял хозяйственное мыло, полотенец и вернулся в хлев. Корова встретила его мычанием. Кирилл сел сбоку от неё на корточки, погладил по боку, плеснул мыльной воды на розовое вымя, потёр рукой. Вымя на ощупь было тёплым, кожаным, скользким… мерзким. Жуть. Браться за него можно было только с отвращением.

Калякин отдёрнул руку и в несколько приёмов выплеснул на вымя остатки воды, решил, что этого достаточно для чистоты. Кое-как промокнул полотенцем. Корова стояла смирно, перестала трубить — уже что-то хорошее в этом враждебном мире.

Теперь следовало подготовить себя. Кирилл вымыл руки, надел фартук Егора, повязал его бандану, заранее подготовленные Андреем. Осмотрел себя — аховски, наверно, выглядел, зеркала только не нашлось рядом и смарта с фотокамерой: сейчас бы сфоткал, чтобы потом поржать.

Корова замычала.

— Ладно, иду. — Кирилл бросил баловство, ополоснул эмалированное подойное ведро, впихнул его под вымя и уселся на скамеечку. — Ну что, приступим?

Легко сказать, трудно сделать. Из инструктажа он помнил, что доить надо кулаком, пальцы сжимать поочерёдно, выцеживая молоко. Звучало совсем несложно. Совсем-совсем несложно, прямо задание для детского сада.

Кирилл дотронулся ладонью ближайшего переднего соска и тут же отдёрнул руку — кожа и форма были такими… противными, что ли, он не мог толком объяснить, какими, ну, будто стариковский вялый член теребишь. От сравнения Кирилла затошнило. Откуда оно взялось, он тоже не знал — никогда ведь не имел дела с вялыми стариковскими членами.

Зорька стукнула копытом по некрашеным доскам пола.

— Ладно, начинаю! — рыкнул Калякин, снова поднёс руку, сжал сосок в кулаке. Ничего не произошло, молоко не полилось. Белая капля выступила внизу, да и только. Ну что за хрень, где тугие струи? Тупая скотина не желает делиться с чужим человеком? Так хозяина нет!

— Давай же, доись!

Кирилл подёргал за другие соски и получил тот же результат. Топнул с досады ногой. И вдруг вспомнил, что приступать к дойке надо с массажа! Выдохнув, он стал растирать полное, тяжёлое вымя со всех сторон. Плевал уже на отвращение, лишь бы рогатая сука начала доиться, а то ведь что делать? Куда бежать за помощью? К Лариске? К бабке Олимпиаде? Ага, Лариску он видеть не хотел, не то что помощи просить и быть обсмеянным, а старушенция такая древняя, со скрюченными артритом пальцами, что от неё толку будет ноль, только и будешь думать, как бы она в этом хлеву не окочурилась, а молоко пить после неё не станешь — запах нафталина будет везде мерещиться. Интернет бы сейчас, там почитать, да херушки в глуши связи!