Моррис принес воду, тряпки, разорванные на лоскуты, и баночку мази, которая пахла корой орешника и еще чем-то. Вслед за Моррисом явилась дочка Ван Тассела – она принесла два одеяла и с любопытством смотрела на нас.

– Мазь не даст ранам загноиться и смягчит боль, – сказал Моррис.

– Он мертвый, – объявила девушка, толкнув генерала в бок носком башмака. – Поглядите на него.

Я так и сделала: он был жив, но от ее слов по моим венам разлилась ледяная вода.

– Он просто ударился головой, – сказала я. – Он очнется, и мы уедем.

Она пожала плечами и бросила одеяла рядом с ним:

– Может, я потом принесу вам еды. У отца гости. Не знаю, сумею ли улизнуть.

Девушка была хорошенькой. На вид ей лет семнадцать, и она наверняка многое повидала, раз выросла среди полей сражений, но, если сердце у нее и было мягче, чем у отца, я этого не заметила. Она вышла из амбара, тряся кудряшками и шурша юбками.

– Лучше держитесь не на виду, – сказал Моррис, будто думал, что я заряжу пистолет и ворвусь в дом. – Я буду глядеть в оба и никого сюда не пущу, но, если генерал не очнется, вам нужно скорее отсюда убираться. Эти люди не любят военных.

– Спасибо, Моррис.

Он кивнул и, оставив мне фонарь, закрыл на засов дверь в амбар.

Я промыла Патерсону рану, смазала ее мазью, а потом укрыла его одеялом, понимая, что больше ничего не могу сделать. Потом я достала набор с его столовыми принадлежностями и, вытащив оттуда нож, промыла лезвие бренди – я видела, как другие так поступали. Нож был плоским, с острым концом: он годился и чтобы резать, и чтобы что-то выковыривать. Это был единственный инструмент, имевшийся у солдата.

Я вылила кровь из башмака и сняла носок, боясь того, что увижу, когда сниму штаны. Ткань прилипла к ноге, и мой страх был сильнее боли.

Я перестала видеть вокруг, в животе все взбунтовалось, но я стянула штанину и уставилась на сочившуюся кровью дыру в левом бедре. Ранение выглядело не так ужасно, но я понимала, что пуля по-прежнему где-то внутри.

Нужно действовать постепенно. Рану, кровь из которой заполнила башмак, нанесла другая пуля. Она выдрала плоть из моей икры, так что получилась глубокая борозда – вроде той, что на голове у генерала. Рана была уродливая, неровная, но не глубокая. Я глотнула бренди, смазала ее мазью и перевязала, зная, что даже доктор вряд ли сделал бы больше.

Онемевшими от ужаса пальцами я ощупала дыру у себя в бедре, надеясь, что отыщу пулю и мне не придется ее выковыривать, ведь это будет непросто.

Я дышала с трудом, с силой сжимая зубы, а из груди рвался стон, который я пыталась заглушить. Я капнула бренди в рану и чуть не лишилась сознания, а вместе с ним связи с временем и пространством.

Но я не могла отключиться, пока на мне не было штанов. Я сложила ремень и зажала его зубами, чтобы прикусить, когда захочу закричать. Если мужчина способен удержать крик, значит, и я смогу.

Все получилось не сразу. Ножик, размером не больше ложки, стал скользким в моих взмокших пальцах, глаза щипало от пота. Один раз меня вырвало, и пришлось отложить нож в сторону, но после пятой попытки, когда от боли у меня по щекам лились слезы, я выплюнула ремень и вытащила свинцовую пулю из бедра.

– О, спасибо, спасибо, Господи, спасибо тебе, – прошептала я.

В ране пузырилась кровь, но я испытала такое облегчение, что чуть не рассмеялась. Я снова полила отверстие в бедре бренди, выпила остатки, чтобы приглушить боль, и смазала ранение Мэггиной мазью. Дрожащими руками я сделала перевязку, медленно натянула покрытые запекшейся кровью штаны, застегнула ремень на поясе и лишь после этого погрузилась в тяжелое забытье рядом с генералом.

Я проснулась от того, что снаружи, у стен амбара, послышались голоса. Была ночь, и через отверстие в крыше, высоко над нашими головами, струился ледяной лунный свет.

Боль в ноге мгновенно напомнила, где я и какая опасность грозит и мне, и тому, кто лежит рядом.

Голоса стихли вдали – скорее всего, это были Моррис и его паренек, – а я резко села, придя в ужас от мысли, что генерал, возможно, покинул меня, пока я спала. Его кожа была теплой, но не слишком, рот чуть приоткрылся. В амбаре стоял такой холод, что я видела, как дыхание облачком срывалось у него с губ, и этот признак жизни утешил меня, хотя полная неподвижность Патерсона по-прежнему меня страшила.

Я заставила себя оценить положение, в котором мы оказались, хотя мне хотелось лишь одного – спать. Я зажгла фонарь, выпила воды, помочилась на землю и втерла немного мази в раны. Выглядели они ужасно, а болели и того сильнее, но кровь остановилась, и меня не бил жар, так что я поправила штаны и вернулась к генералу.

Казалось, он спит, растянувшись на соломе, но он ни на что не реагировал. Я спала, свернувшись калачиком, рядом, согревая его своим теплом и сама согреваясь теплом его тела, но теперь я откинула одеяло, которым он был накрыт, и с бoльшим вниманием, чем в первый раз, обследовала его торс и конечности. Я наверняка что-то упустила. Что-то ужасное.