Прошлой осенью родители Альберта, Паулина и Герман, заехали в Цюрих по пути, когда отвозили Майю в Германию, в Арау — ей предстояло там учиться и жить у Винтерлеров, давних друзей семьи. С милой и умненькой Майей мы сразу же сошлись. Она напомнила мне мою сестру Зорку, и у нас обнаружилось немало общих тем для разговоров.

Однако ни с молчаливым, солидным отцом Альберта, ни с его строгой, безапелляционной и совершенно буржуазной матерью такого непринужденного общения у меня не вышло. Когда Альберт представил им меня за послеобеденным чаем в местном кафе — с размашистым жестом и немного озорной улыбкой, заставившей меня покраснеть, — его мать окинула меня с головы до ног оценивающим взглядом суровых серых глаз, так подходивших к ее манере держаться, и еще больше — к ее серому платью в полоску. Под ее бестрепетным взглядом я сразу почувствовала себя маленькой, слишком смуглой и некрасивой.

Поначалу она не открывала рта, и я бросала взгляды на отца Альберта, полагая, что она ждет, когда он обратится ко мне, как того требуют приличия. Однако вскоре я поняла, что, несмотря на его грозный вид, аккуратно подстриженные усы и пенсне, главный тут не он, а фрау Эйнштейн. Может быть, череда неудачных предприятий герра Эйнштейна поколебала его авторитет в глазах жены, а может быть, это был просто естественный порядок их отношений.

— Так это и есть знаменитая госпожа Марич, — сказала наконец госпожа Эйнштейн. Не мне, а Альберту. Как будто меня и вовсе не было в комнате.

— Она самая, — сказал Альберт.

В голосе Альберта слышался намек на улыбку, отчего я почувствовала некоторое облегчение и сумела выговорить:

— Рада наконец-то познакомиться с вами, фрау Эйнштейн. Ваш сын говорит о вас часто и с большой нежностью.

Кивнув Альберту в знак признательности за комплимент, фрау Эйнштейн вновь устремила на меня свой суровый взгляд и впервые обратилась напрямую ко мне:

— Ваша семья родом из… — Она сделала драматическую паузу, словно ей больно было даже произносить название моего родного города. — Из Нови-Сада, так?

— Да, я там росла — по крайней мере, какое-то время. И там до сих пор живут мои родители, — ответила я с принужденной улыбкой.

За этим последовала долгая пауза, а потом фрау Эйнштейн снова заговорила.

— Насколько я понимаю, вы такая же книжная душа, как и мой Альберт.

Это не звучало как комплимент, и я не знала, как реагировать. Альберт внушал мне, что его мать, при всех ее невыносимо буржуазных интересах и воззрениях, в остальном совершенно безобидна. Однако по этому ее замечанию я сразу поняла, что это неправда. Она обладала некой тайной властью над своей семьей, включая Альберта, и намеревалась использовать ее против меня. Это не сулило ничего хорошего, поскольку на меня она смотрела с неприкрытым неудовольствием.

Чем я заслужила ее неприязнь? Может быть, ей не нравится, что я не еврейка? Альберт говорил, что воспитание у него было скорее светское, так что едва ли это была единственная причина. Может быть, дело в том, что я студентка университета, а не девушка более традиционных взглядов, готовящаяся к замужеству? Да нет, не может быть: родители Альберта ведь хотят, чтобы их Майя тоже получила университетское образование. Возможно, фрау Эйнштейн невзлюбила меня просто за то, что я из Восточной Европы.

Я стала перебирать в голове возможные ответы, но тут же поняла: что бы я ни сказала, это ее не умиротворит. Ее неприязнь зародилась раньше, чем она меня увидела. И я решила ответить честно.

— Если вы имеете в виду, что я серьезно отношусь к учебе, фрау Эйнштейн, то это чистая правда.

Альберт сообразил наконец, что наши переговоры вот-вот окончатся катастрофой, и вмешался:

— Фройляйн Марич и мне не дает валять дурака, мама.

Однако мать не клюнула на эту приманку, и Альберт перевел разговор на Арау и Винтерлеров. Пока Альберт с матерью и сестрой перемывали им кости, герр Эйнштейн жестом пригласил меня сесть и предложил налить чаю. Мы потягивали чай из дымящихся чашек, делая вид, что слушаем остальных; его жизнерадостная натура все же пробилась сквозь баррикаду, выстроенную женой, и мы обменялись парочкой приятных фраз. Однако фрау Эйнштейн не преминула вознаградить любезность мужа испепеляющим взглядом.

Стараясь отогнать от себя мысли об этом неприятном разговоре с матерью Альберта, я перевернула письмо и взглянула на подпись. Первым моим чувством было облегчение. Письмо было не от его матери. Но потом я поняла, что оно и не от Майи. Оно было подписано некой Юлией Ниггли.

Я снова перевернула страницу, чтобы прочитать сначала, и тут Альберт спросил:

— Какая блестящая теория Друде тебя так захватила?

— Меня не Друде захватил, Альберт.

— Не он?

— Нет, не он. Юлия Ниггли.

Он ничего не сказал, но щеки у него вспыхнули.

Я сунула ему в руку письмо.

— Я отлично знаю, как выглядит твой «дружеский досуг», и мне не хочется даже думать о том, что ты проводишь его с Юлией Ниггли — не знаю, кто она такая. Как ты это объяснишь?