Я совсем перестала играть. Может быть, причина охлаждения Ружицы и Миланы не во мне? Может быть, дело в герре Эйнштейне. Теперь, когда Элен так редко бывала с нами, он, напротив, стал бывать чаще. Может быть, Ружице с Миланой это не по душе? Его неопрятность, его фамильярность, его шуточки, его постоянное присутствие в пансионе, его странности? Это были как раз некоторые из тех его несветских черт, которые мне в нем нравились — те самые различия, которые нас сближали. Может быть, теперь я расплачиваюсь за его грехи?

— В чем дело? — спросил он меня.

— Ни в чем, — рассеянно ответила я.

— Фройляйн Марич, мы с вами слишком давние друзья, чтобы лгать друг другу.

Тут он был не прав. Я лгала ему и словами, и телом — при каждой встрече, каждый день. Я лепила фальшивый образ Милевы Марич, сокурсницы и подруги, и не более того. И себе я тоже лгала, когда уверяла, что, если подольше делать вид, будто он мне безразличен, это станет правдой.

Я до смерти устала делать вид.

Я взглянула на герра Эйнштейна. Он сидел на диване у камина, на своем обычном месте, и настраивал скрипку. Я смотрела, как он бережно держит гриф и поворачивает колки, попыхивая трубкой. Глядя, как поднимается дым из трубки, как рука герра Эйнштейна перебирает струны, я поняла, что мои чувства к нему после Гейдельберга стали гораздо глубже. Зачем я упорствую во лжи? Ради папы? Ради наших с Элен клятв, которые она первая нарушила? После папы Элен больше всех повлияла на мое решение отвергнуть ухаживания герра Эйнштейна, а теперь ее отнял у меня герр Савич. Выходит, я пожертвовала герром Эйнштейном (и возможностью любви, о которой даже не помышляла), ничего не получив взамен? Во имя одиночества и работы — моего единственного предназначения? Ружица с Миланой, конечно, не заменят мне ни Элен, ни герра Эйнштейна. До сих пор жизнь одинокой ученой женщины представлялась мне в довольно романтическом свете, но теперь нет.

В этот раз все будет не так, как в Зильвальдском лесу. Он не застигнет меня врасплох. Я не уйду от него. Я ухвачусь за этот шанс обеими руками и буду строить ту жизнь, которая рисуется мне в мечтах.

Герр Эйнштейн перестал возиться со скрипкой и посмотрел на меня. Я подошла к нему и села в соседнее кресло. Наклонилась к нему так близко, что почувствовала его дыхание на щеках и щекотание его усов на губах. Он не шелохнулся. Во мне все затрепетало. А вдруг уже поздно?

— Вы уверены, фройляйн Марич? — прошептал он. Я чувствовала кожей его дыхание.

— Кажется, да, — еле выговорила я, обмирая от ужаса.

Он взял меня за плечи.

— Фройляйн Марич, я люблю вас безумно. Обещаю, что моя любовь никогда не станет помехой вашей профессии. Более того, она только поможет вам продвинуться. Мы будем идеальной богемной парой — равными и в любви, и в труде.

— Правда? — переспросила я дрожащим голосом. Неужели у нас с господином Эйнштейном и в самом деле будет такая жизнь, о которой я не смела даже мечтать? А может быть, еще лучше?

— Правда.

— Тогда я уверена, — проговорила я, почти не дыша.

Он прильнул к моим губам нежно, как к своей любимой скрипке. Губы у него были все такие же полные и мягкие, какими я их запомнила. Я потянулась губами к нему, и мы поцеловались.

Izgoobio sam sye. Я заблудилась.

— Он придет на занятия завтра, профессор Вебер, обещаю.

Только на этой неделе я уже в третий раз умоляла Вебера простить Альберта за отсутствие на лекции.

— Мне было бы легче закрыть на это глаза, фройляйн Марич, если бы я поверил, что он болен. Но, если вы помните, на прошлой неделе он пропустил занятия якобы из-за приступа подагры, а вечером, по дороге домой, я заметил его в кафе на Рэмиштрассе. Для кафе он был достаточно здоров, а для лекции — болен.

Ноздри длинного носа Вебера раздулись, и я поняла, что мои мольбы едва ли к чему-то приведут.

— Даю вам слово, профессор Вебер. У вас ведь нет причин сомневаться в моем слове?

Вебер вздохнул. Это было больше похоже на ржание рассерженного мула, чем на вздох.

— Почему вы так просите за него, фройляйн Марич? Он ведь не ваш подопечный, а всего лишь партнер по лабораторным занятиям. Герр Эйнштейн умен, но он считает, что ему нечему учиться у других. Профессор Перне возмущен его поведением значительно больше, чем я.

Пусть мои уговоры и не увенчались успехом, но я, по крайней мере, убедилась, что наша уловка сработала. Вебер думает, что мы с Альбертом всего лишь коллеги. Мы старались скрыть наши отношения от сокурсников и друзей, ограничиваясь короткими взглядами искоса или случайным соприкосновением рук под столиком в кафе «Метрополь». Я не хотела, чтобы сокурсники и друзья Альберта стали обращаться со мной иначе, как это часто бывает, когда коллега становится возлюбленной. Как будто это начисто стирает ее интеллект. Я, правда, подозревала, что герр Гроссман догадывается (однажды я нечаянно тронула его за руку вместо Альберта), однако его отношение ко мне не изменилось.

Я почувствовала, что неприступный внешне Вебер начал понемногу поддаваться. Рискуя рассердить его, я все же попробовала еще раз:

— Пожалуйста, профессор Вебер.

— Хорошо, фройляйн Марич. Но исключительно ради вашей безупречной репутации. Вы — многообещающая студентка, с вашим интеллектом и трудолюбием вы далеко пойдете. Вы даже сумели справиться с последствиями странного решения провести семестр в Гейдельберге. Я питаю надежды на ваше будущее.

С облегчением от того, что Вебера удалось уговорить, и несколько удивленная редким в его устах комплиментом (особенно учитывая, что «последствия» моего решения все еще давали себя знать), я стала было благодарить его. Но он, оказывается, еще не закончил.