Знакомое очарование Цюриха сразу же оказало на меня свое волшебное действие. Аромат кофе и вечнозеленых деревьев, оживленные разговоры студентов, обсуждающих в кафе последние новости дня, и пленительные прогулки по старинным улочкам и берегам реки Лиммат снова сделали меня прежней, молодой и живой. Я стала той самой полной надежд Мицей, какой была в юности, хотя Альберт и не сдержал своего обещания работать над проектом вместе.

Вместо этого общего проекта с Альбертом я неожиданно нашла другую отдушину для своей тяги к науке. По счастливому стечению обстоятельств мы обнаружили, что в нашем доме на Муссонштрассе живет выпускник Политехнического института Фридрих Адлер, который начал заниматься математикой и физикой после нашего отъезда, а сейчас стал ассистентом руководителя программы по физике Цюрихского университета, и его жена Катя Германишская, наполовину литовка, наполовину русская, которая изучала физику в Политехническом институте уже после того, как мы уехали. Мы быстро подружились с этой парой. Мы обедали вместе с ними и с их маленькими детьми, слушали музыку, вели научные и философские дискуссии. Мое удовольствие от жизни стало еще полнее, когда я догадалась о своей беременности, о которой молилась годами. Какое-то время мы и правда жили в том блаженном богемном мире, о котором когда-то мечтали с Альбертом, — правда, мне приходилось заставлять себя не думать о его нарушенных обещаниях по поводу работы.

Но всего через полгода после нашего переезда, когда я уже совершенно освоилась в цюрихской жизни, на горизонте возникла Прага. Престижный Немецкий университет Праги стал зазывать Альберта к себе, предлагая полную профессорскую степень по физике и должность директора Института теоретической физики. Я понимала, что для него это неотразимая приманка. Денег вдвое больше, полная профессура вместо статуса младшего профессора, да еще и должность главы Института теоретической физики — как он мог устоять? И все же я умоляла его не ломать нашу счастливую жизнь в Цюрихе, тем более что 28 июля 1910 года родился наш второй сын, Эдуард. Тет, как мы его называли, с рождения был очень болезненным, подхватывал одну детскую инфекцию за другой и очень плохо спал. Я беспокоилась, как отразится на нем жизнь в Праге, из-за бурной индустриализации приобретшей печальную известность грязного города. Почти год Альберт уступал моим желаниям и отказывался от этой работы, хотя и со все возрастающим недовольством.

Я пыталась смягчить его досаду, расширяя наш мирок: помимо встреч с Адлерами стала устраивать регулярные воскресные музыкальные вечера с профессором Политехнического института Адольфом Гурвицем и его семьей. Мне хотелось напомнить Альберту о волшебстве Цюриха и вновь сблизиться через нашу общую любовь к музыке. Но ничто не могло развеять его мрачное настроение.

Желание получить работу в Праге отвратило его от Цюриха. А из-за того, что я не хотела ехать в Прагу, он стал еще хуже относиться ко мне.

В один из свежих осенних дней, когда холодные лучи солнца отражались в бегущей вдалеке реке Лиммат, по почте пришел большой конверт. Он был адресован Альберту, подписан официальным почерком, а обратный адрес был шведский. Кто мог писать Альберту из Швеции? Я не думала, что его слава распространилась так далеко.

Поднявшись по лестнице, я уложила малыша Тета в плетеную кроватку, а Ханса Альберта усадила за книгу. Поскольку семейные финансы были в моем ведении и, следовательно, вся корреспонденция проходила через меня, я вскрыла письмо, хотя оно и было адресовано Альберту. К моему изумлению, письмо было из комитета по присуждению Нобелевской премии. В нем Альберту сообщали, что Вильгельм Оствальд, лауреат Нобелевской премии по химии, выдвинул его на соискание премии на основании работы о специальной теории относительности от 1905 года.

Я опустилась на диван. Рука у меня дрожала. Мою работу номинируют на Нобелевскую премию? Даже после всех восторженных отзывов, которые уже заслужила эта работа, такая награда превосходила все мои самые смелые ожидания. Пусть даже никто никогда не узнает о моей роли в создании теории относительности, все же я почувствовала некоторое умиротворение при мысли о том, что смерть Лизерль увенчана такими лаврами.

Конечно, в глубине души было обидно, что признание достанется не мне. Но когда я поняла, что эта награда — возможно, именно то, что нужно, я подавила в себе разочарование. Может быть, номинация на Нобелевскую премию смягчит для Альберта удар от потери должности в Праге и как-то примирит его с жизнью в Цюрихе. Может быть, он поймет, что высот в науке можно достичь и здесь.

В тот вечер я ждала Альберта у двери с письмом и двумя праздничными бокалами красного вина — ему и мне. Ждать пришлось долго.

Почти на два часа позже обычного он наконец появился. Вместо того чтобы упрекнуть его за опоздание, я улыбнулась и протянула ему вино и письмо.

— Что это? — спросил он неприветливым тоном.

— Думаю, это тебя обрадует.

Пока он бегал глазами по страницам, я подняла свой бокал, готовясь поднять за него тост, когда он дочитает. Но он, не чокнувшись со мной, опрокинул свой бокал и пробормотал:

— Ну вот, наконец-то старики меня оценили.

«Меня»? Неужели он правда так сказал? Как будто забыл, кто был автором статьи, которая сейчас претендует на Нобелевскую премию. Как будто уже переписал в своем воображении эту историю и уверен, что на самом деле авторство принадлежит ему. Я не знала, что сказать: его заявление ошеломило меня. Одно дело — представить миру специальную теорию относительности как свою собственную, и совсем другое — выдавать себя за ее создателя передо мной.

— Ты рад, что комиссия оценила твою работу?