Не выпуская моих рук, он кивнул.

— Как ты мог, Альберт? Если бы речь шла о какой-то другой статье, я бы не обрадовалась, но поняла. Но только не статья об относительности. Она была в память Лизерль. Ты должен был настоять.

— Какая разница, Долли? Разве мы с тобой не Эйнштейн? Не один камень?

В прошлом Альберт часто вспоминал этот остроумный каламбур со своей фамилией, когда хотел подчеркнуть, что мы с ним «одно целое». А я по наивности позволяла этому ловко придуманному образу влиять на мои решения. Но как мог этот довод — «мы одно целое, что выгодно одному, то выгодно и другому», — поколебать меня, когда речь шла о Лизерль? Разве мало жертв я принесла ради этого «единства»? Разве не заслужила эту единственную дань памяти моей умершей дочери?

Я вырвала руки из его рук.

— Может быть, мы и один камень, Альберт, но сердце у нас не одно, теперь это ясно.

— С помощью этого прибора мы сможем измерять очень малые количества энергии, — объявил Альберт братьям Паулю и Конраду Хабихтам за чашкой крепкого кофе в гостиничном ресторане. Братья приехали из Берна в гостиницу под Ленком, где мы с Альбертом и Хансом Альбертом остановились отдохнуть на несколько дней в августе. У нас с Альбертом возникла идея одного изобретения, и он надеялся, что «Академия Олимпия» в новом составе, без Мориса, который уехал в Париж, поможет нам в его создании.

— И для чего нам это нужно? — спросил Пауль. Брат одного из давних членов «Академии Олимпия», талантливый механик, он был более практичен, чем его брат-теоретик Конрад. Эта практичность становилась поводом для оживленных дискуссий на заседаниях «Академии Олимпия», на которых он стал иногда бывать в последние годы.

— Для регистрации мельчайших электрических зарядов, конечно, — пренебрежительным тоном отозвался Альберт.

Пауль все еще смотрел непонимающе, и я попыталась объяснить:

— «Машинхен» позволит нам усиливать самые малые количества энергии и замерять их, а это поможет ученым всего мира оценить правильность различных молекулярных теорий.

Конрад уже привык к моим комментариям во время наших частых встреч в «Академии Олимпия» (в том числе к моим переводам высказываний часто скупого на разъяснения Альберта), но я не была уверена, что Пауль примет их так же легко. Я никогда не знала, как отреагирует тот или иной мужчина на женщину, заговорившую на языке науки.

— А-а, — протянул Пауль, наконец-то уловив связь между нашей машиной и одним из величайших споров среди физиков: что именно представляет собой «вещество» нашего мира. Кажется, он спокойно отнесся к моему участию в разговоре: может быть, брат его подготовил, а может быть, мои краткие замечания на предыдущих собраниях «Академии Олимпия».

Конрад, уже оценивший прибыльность этой затеи, добавил:

— Каждая лаборатория хотела бы иметь такой прибор.

— Вот именно, — сказала я с улыбкой.

Я передала Ханса Альберта Альберту и развернула сделанные мной предварительные наброски для «машинхен»: главным образом электрические формулы и схемы. Я еще раз просмотрела эти планы вместе с братьями и предложила график работ. Альберт каким-то образом сумел договориться, чтобы нам предоставили свободное помещение в местной бернской гимназии: там можно будет собирать машину.

— Будете работать с нами?

Братья переглянулись между собой, а я вознесла беззвучную молитву Деве Марии. Я не часто обращалась к Ней — отвыкла без мамы от этого ритуала, — но когда мне чего-то очень хотелось, прибегала к Ее помощи. У нас с Альбертом была сплошная теория и мало практики. Чтобы воплотить «Машинхен» в жизнь, нужны были братья Хабихт.

— А прибыль поделим? — спросил Пауль.

— Конечно. По двадцать пять процентов каждому, — сказала я. — Если вы согласны, я проконсультируюсь с юристом, и мы составим контракт. Как только мы доработаем устройство, Альберт займется оформлением патента. У него ведь имеются кое-какие знания в этой области, — сказала я и улыбнулась Альберту.

Альберт усмехнулся в ответ, явно довольный тем, как ловко я договорилась с братьями. Хоть он и извинился за ту боль, которую причинило мне отсутствие моего имени под четырьмя нашими работами, опубликованными в 1905 году в журнале «Annalen der Physik», — особенно под статьей об относительности, — прощение он заслужил не словами. Ключом к нему было приглашение участвовать в работе, о чем Альберт наконец-то догадался после нескольких месяцев моего молчания. Проект «Машинхен», который мы вдвоем обдумывали весь последний год, давал мне простор для руководящей деятельности, и это была единственная компенсация, которую я готова была принять. После этого раскаяние Альберта было наконец принято. И я его простила — в теории.

Спустя несколько месяцев после нашей встречи в Ланке я стояла перед Альбертом и Хабихтами, ожидая увидеть плоды того нашего разговора. Альберт потирал щетину на подбородке, отросшую за те долгие мартовские выходные, которые он провел, работая над машиной в обществе Конрада и Пауля. В последнее время лицо у него похудело, пухлые щеки стали впалыми. Он вдруг стал казаться старше, совсем не похожим на того студента, которого я знала когда-то.

Комнатка в местной гимназии, которую мы временно заняли под лабораторию, была завалена проводами, батареями, листами металла и множеством непонятных деталей, не говоря уже о накопившихся за прошедшие с лета месяцы грязных кофейных чашках и крошках табака. Усадив Ханса Альберта в более или менее безопасный уголок, я стала осматривать машину.