И приобнял полусотника, похлопав его по плечу.

— Эй, служивый. Не здесь ли живёт думный дворянин Василий Григорьевич Грязной?

Я оглянулся на голос, нашёл глазами стоящую возле часового фигуру и резко отвернулся, до боли стиснув зубы.

— Может и здесь? А тебе что за интерес, боярин? — бывший курский горожанин, прибившийся к нам ещё в то время, когда мы к Ельцу брели, особого трепета перед одетым в дорогую шубу всадником не испытывал. Не зря всё же мы этих охламонов столько муштровали. Чувствуется выучка.

— Ты чего, Фёдор? — заметил мою реакцию Подопригора. — Али знакомец твой? — недобро сощурился он.

— Так дело у меня к нему. Скажи воеводе, что старый товарищ с ним повидаться приехал. Московский дворянин Андрей Васильевич Шерефединов.

— Так нет воеводы, боярин. Отъехал он.

— Куда?

— А то мне не ведомо, — вновь порадовал меня часовой. Прекрасно ведь знает, что Грязной к Болотникову ускакал, а с кем попало не откровенничает. — Спозаранку куда-то ускакал.

— Пригласи его в доме подождать, — процедил я насторожившемуся Якиму. — И полусотню свою придержи. Дело для тебя будет.

Дождавшись кивка Подопригоры, не спеша, иду в сторону бани, благо здание как раз напротив меня было и я к дорогому гостю по-прежнему повёрнутым спиной оказываюсь. Вхожу туда и с силой бью кулаком по стене, в полголоса выплёвывая ругательства. Боль привела в чувства, вернув ясность мысли. Я замер, тяжело дыша, прислушиваясь к разговору Подопригоры с моим злейшим врагом.

— Василий Григорьевич к обеду вернуться должен. Ты заходи в дом Андрей Васильевич. Откушай, чем Бог послал. И людей своих заводи. Продрогли небось в дороге. Я полусотник, Яким Подопригора.

— Благодарствую, полусотник. Не откажусь. Ефим, коней обиходить, но не разнуздывать. Приедет воевода, поговорим и сразу обратно поскачем.

— Как скажешь, Андрей Васильевич.

Как же, поскачешь ты! Всё, отскакал уже своё! И так, эта погань, слишком долго эту землю топчет. Наверное, даже самого Грязнова постарше будет.

Вспомнив о Грязном, я задумался. А зачем, собственно говоря, Шерефединов к нему приехал? Уж точно не о былом за чаркой хмельного мёда повспоминать. Потому как ничем хорошим эти воспоминания не закончатся. Двух племянников Шерефединова вместе с семьями опричники под корень вырезали. Да и сам он в то время едва под репрессии не попал. Но выкрутился как-то. И в то время как карьера Грязнова начала клонится к закату, Шерефединов, наоборот, в гору пошёл, став чуть ли не личным «секретарём» Ивана Грозного. Высоко взлетел. Вот только потом не на ту фигуру ставку сделал и мой «батюшка» ему крылышки пообломал. За что бывший дьяк и отомстил потом.

— Ты чего, Фёдор Иванович? — перекрыв собой бьющий в дверной проём свет, на пороге застыл Подопригора. — На тебе лица нет.

— Помнишь, как мы у брода князя Рубец Мосальского перехватили?

— Помню, — усмехнулся полусотник. — Знатную тогда добычу взяли.

— А за что мы потом князя в Клевени утопили, знаешь?

— Недавно узнал. Порохня сказывал, что это один из нехристей, что матушку твою погубили.

— Правильно. Только Рубец рядом стоял, когда её убивали, а этот собственноручно душить её помогал.

— Ишь ты! — по-волчьи оскалился Подопригора. — Ну, за такое утопить мало будет. Тут по иному дело вершить нужно. Я сейчас хлопцев крикну да мы душегуба живым и возьмём. А там, если дозволишь, я сам им займусь. Молить, чтобы его убили, будет.

— Думаешь? — покачал я головой. — Шерефединов — человек старой закалки. Он, уже после убийства царицы, на Гришку Отрепьева покушался. У самой спальни самозванца его с подельниками перехватили. Всех схватили, а он сбежать умудрился. Так вот. Его потом пытали. Так он и под пытками не сознался, что среди заговорщиков был. Тем и спасся.

— Силён, — в голосе Подопригоры проскользнули нотки уважения. — Но у меня взвоет. Ты уж поверь, Фёдор. Сам послушаешь.

— Не послушаю, — со вздохом признался я. — Нельзя сейчас его трогать, как бы мне этого не хотелось. Он ведь к Василию Григорьевичу Шуйским послан. К переходу на его сторону склонять будет. Если мы Шерефединова убьём, кто согласие Грязнова царю передаст?

— А люди его?

— Не, — поморщился я словно от зубной боли. — Не будет царь с холопами договор с Грязным обсуждать. Не тот человек. Придётся отпустить. Ничего. Шерефединов — крепкий старик. Лет пять ещё проживёт. Будет время поквитаться.

— Так может хоть уму-разуму поучим, раз убивать нельзя? — не захотел отступать от задуманного казак.

— Это как?

— А может я неладное заподозрил? — высказал предположение Подопригора. — Чего это тут москали шастают да разговоры с воеводой ведут? Вот и решил дознаться. Встретим посланца, когда он в Москву возвращаться будет да бока хорошенько и намнём. Может и сломаем чего ненароком, сгоряча.

Я встрепенулся, загораясь идеей. И в самом деле, раз отомстить за смерть царицы Шерефединову пока не могу, так хоть душу отведу. Пускай этой сволочи в качества аванса будет. Тут главное не перестараться, чтобы он обратно в Москву вернуться, всё же смог.