— Меня как раз князь в гости приглашал, — задорно хохотнул Порохня, пригладив свои усы. — По всему видать, ещё гостинцев ожидает. Ну, так я его от души и угощу!

Подопригора, кивнув нам, вскочил на коня, тронулся, вспарывая копытами рыхлый снег. Следом пристроились его люди, на глазах превращаясь в небольшой, сплочённый отряд.

— Государь! Измена, государь!

Я резко развернулся, почувствовав как в груди закипает бешенство на скачущего к нам идиота. Это же надо, во всю глотку «государь» орать?! Тут же рядом в конных сотнях Порохни и Подопригоры новиков, ещё не посвящённых в мою тайну, хватает. Вон некоторые уже по сторонам заозирались, пытаясь понять, кого это тут государем величают.

— Ты чего орёшь, Ефим?! — вызверился и Подопригора, поворачивая коня в сторону продолжающего голосить всадника. — Медовухи перепил, ирод?!

— Промеж пешцев кто-то слух о тебе пустил, государь, — выдохнул тот, не обращая внимания на своего командира. — Всё войско теперь знает, кто ты на самом деле есть. Замятня там начинается!

— Прознали, значит? — я окончательно повернулся спиной к видневшимся из-за деревьев стенам города. Всё, накрылся захват Костромы медным тазом. Мне теперь самому бы в живых остаться, а не города брать. — И кто же там такой глазастый оказался? Или проговорился кто?

— Не ведаю, — затряс бородой Ефим, — Мы с десятком у дороги дозор несли, как Яким Остапович приказал. Смотрим, промеж стрелков драка начинается. Подъехали, а там твоё царское величество у всех на языках.

— Ругают?

— Кто лается, а кто и твою сторону держит, государь. Того и гляди, до смертоубийства дойдёт.

Словно в подтверждении слов десятника из леса грохнул пистолетный выстрел, взорвав тишину набирающими силу криками. Зароптали и всадники, продолжая таращится в мою сторону. Кто-то сняв шапку, соскочил с коня, поклонившись, другие потянулись к сабельным эфесам, ещё и сами не сообразив толком; рубить они меня собираются или защищать. Ещё один выстрел сл стороны стоящих лагерем пехотинцев. Этак скоро там настоящая рубка начнётся!

— Нужно уходить, государь, — склонил голову Семён, нервно теребя конскую узду. — Если они дружно навалятся, можем не сдюжить!

— Куда уходить, Семён?! — сорвался я на крик, проклиная подсылов Шуйского. — Опять куда-то убегать?! Хватит! Уже набегался!

Вот как так-то, а?! То, что в моём войске засланные царём людишки есть, понятно было сразу. Не мог Шуйский меня совсем без присмотра оставить. Но я, честно говоря, от них удара в спину ждал. Поэтому и не ходил никуда в одиночку. А оно вон как получилось; по другому ударили. А что. С взбунтовавшимся войском я много не навоюю. Вон, Кострома мне уже платочком помахала. А дальше только хуже будет. Новое войско, уже под собственным именем, я собрать просто не успею. Князю Дмитрию только и останется, что горстку преданных мне людишек раздавить. С этим даже этот бездарь справится! И это, если меня раньше сторонники самозванца не прибьют. Может в том, что их ненаглядный Дмитрий спасся, многие из них и засомневались, но любви к свергнутой династии Годуновых, им это не прибавило.

Но и бежать я тоже не собираюсь. Кто знает, может и удастся договориться с теми же Строгановыми или за Камень (Уральские горы) к сосланным в сибирские городки на воеводство Годуновым пробиться. Но это тоже лотерея. Не хочу я всё по новой начинать. Тем более теперь, когда Шуйский решился с меня маску сорвать, это сложнее будет сделать. Пусть лучше уж тут всё решится.

— Ты куда, Фёдор Борисович?! — рявкнул Порохня. — Там смерть!

— К войску! — бросил я в ответ, покосившись на скачущего рядом Семёна. — Посмотреть хочу в глаза тем, кто меня убивать будет!

— Попридержи коня, государь, — догнал меня Подопригора. — Татям в глаза смотреть сподручней, когда у тебя за спиной сила есть, — пояснил он мне.

На поляну у дороги, где перед намеченным штурмом Костромы расположилось пешее войско, мы выскочили развёрнутым строем, беря в клещи превратившихся в толпу воинов. Чуть продвинулись вперёд, тесня не успевших среагировать на новую угрозу бородачей, замерли, всматриваясь в перекошенные от злости лица.

— Вы это чего, православные?

— Это, что ли, Годунов?

— Да брешут всё! Годунов в реке утонул.

— Ты куда конём напираешь, орясина?!

— Смотрите! А вот и Федька!

— Я те дам, Федька! Государь!

— Какой ещё государь! Годуновы воры, что царевича извести хотели да отцовский престол у него украли!

— А ну, тихо! — рявкнул во всю глотку Порохня. — Вы как царя встречаете?! На колени, собачьи дети!

Толпа всколыхнулась, разразившись бранью, здравницами, угрозами. Какой-то стрелок схватил за грудки дюжего копейщика, потребовав заткнуть пасть и тут же улетел в сугроб, потянулись руки к коням, звякнуло железо. Чуть тронул коня Семён, оттирая сунувшегося было бородача в уже разорванном кем-то тулупе.

— Тише! — рявкнул теперь уже я. Тут молчать уже нельзя. Ещё немного и эта поляна в кровавую мясорубку превратится. — Говорить буду!

— Хватит галдеть, — из толпы поддержал меня Глеб. — Пусть, государь скажет.

— Да какой он, государь? Тать эт…

Договорить затерявшийся в толпе оратор не успел, явно получив от кого-то в морду.

— Тише! Пусть говорит! — донеслись выкрики со всех сторон. — Дайте, государю сказать!

Выезжаю чуть вперёд, отодвинув в сторону Семёна, вглядываюсь в хмурые, злые лица, глубоко вздыхаю, с усилием разлепляя губы.