— Где Порохня?

— К дому воеводы ускакал. А нам ворота охранять велел.

Ага. Вот и мне туда нужно. Это теперь уже мой дом! А заодно и князю, всё что о нём думаю, выскажу. Я и так Мосальских не очень люблю, а этот ещё настолько жаден оказался, что небольшую вражескую армию, что недалеко от города два месяца простояла, умудрился «не заметить»!

— Это кто такой был-то? — донёсся до меня вопрос одного из пленённых стрельцов. — Почто ты его будто царя государем величаешь, мил человек?

— Так-то царь и есть, дурья твоя башка. Фёдор Борисович!

К княжескому дому я подъехал как раз вовремя, чтобы посмотреть, как Мосальского с казённой жилплощади выселяют. Два дюжих воина, особо не церемонясь, вытолкнули на улицу средних лет коренастого мужчину с налитыми кровью глазами. Ещё и богатую рубаху при этом на плече порвали. Это что же, его из постели вытащили, что он нормально одеться не успел?! Сзади, непрерывно охая, семенило ещё несколько человек во главе с дородным дьяком одетым в богатую шубу, подбитую соболиным мехом.

— Ты что творишь, воевода?! — увидев важно восседающего на коне Порохню, взорвался от негодования Мосальский. — Своих бьёшь?! Или о нашем разговоре забыл?! Мы же с тобой одному государю служим!

И чего спрашивается, обиделся? Ну, пообещал Порохня в случае победы второго самозванца о том, что Мосальский на его стороне стоял, рассказать. Так он же не отказывается! Вот изловим ЛжеДмитрия, обязательно расскажет!

— Да нет, Дмитрий Васильевич. Не прав ты. Разным государям мы с тобою служим, — усмехнулся в усы Порохня. — Ты перед мёртвым вором, что прикрываясь именем погибшего в Угличе ребёнка, на трон обманом взобрался, шею гнёшь, я же законного царя, от своего отца тот трон унаследовавшего, руку держу.

— Это о ком ты?!

— Это он обо мне, Митя, обо мне, холоп ты мой верный, — не смог я удержаться от соблазна немного поюродствовать. — Что глаза свои выпучил? Живой я. Как есть живой! Это ваш царевич ненаглядный уже давно умер, а мне что сделается?

— Г-г-государь, — с трудом выдавил, продолжая пучить глаза, князь.

— Фёдор Борисович, — мгновенно сориентировавшись, рухнул на колени, дьяк.

— Царь-батюшка, — тут же последовали его примеру остальные.

— Вы ещё скажите, что рады меня видеть, — добавил я в голос яду. — Ладно. Этого лупоглазого в поруб бросьте, — кивнул я на князя. — Позже решу, как с ним поступить, — разворачиваюсь к дьяку. — Вижу, признал ты меня. Кто таков будешь?

— Ефимка я, государь, сын Яковлев. Приказной избой здесь ведаю.

— Во! Этого Ефимку туда же. Сразу видно, что два сапога — пара. Он тоже у Порохни гостинцы брал, — пояснил я ухмыляющемуся Семёну. — Зачем мне такой лихоимец нужен?

— Дык кто же в приказной избе делами заведовать будет? — не поверил своим ушам Яковлев.

— Было бы место, — решил успокоить я разжалованного дьяка. — А кого на него посадить, уж как-нибудь найдём.

Больше не обращая внимания на завывания дьяка и рёв пришедшего в себя воеводы, я вошёл в дом. Настроение было приподнятым, адреналин в крови бурлил горным потоком, казалось любые проблемы сейчас по плечу. Оно и понятно. Сам не ожидал, что моя задумка по захвату города как по маслу пройдёт. Осталось только других начальных людишек захватить да стрелецкую слободу под «охрану» взять. Оно, может, и не очень красиво, из детей и женщин заложников делать, но только так я смогу напрасного кровопролития избежать. Потому как всех служивых врасплох захватить всё равно не удастся. У меня просто недостаточно людей, чтобы быстро прочесать весь город. А значит, и разоружить всех служивых людишек тоже не получится. Вот их семьи весомым аргументом во время переговоров и послужат.

А мне большего и не надо!

Василия Шуйского здесь не любят. И власть выкликнутого боярами нового царя приняли лишь по необходимости из-за отсутствия альтернативы. Кому ещё повиноваться, если даже Дмитрий, в спасение которого здесь большинство не верило, на Руси ещё не объявился? А тут я, собственной персоной. Тоже, может не самый любимый в народе правитель, зато более законный. И что характерно, здесь даже измены присяге нет. Ведь мне то они крест задолго до воцарения Шуйского целовали.

— А что, неплохо Мосальский устроился, — весело заметил я, попав через сени в повалушу (башенка для приёма гостей и пиров). — Стены дорогим сукном обиты, персидский ковёр под ногами. И это здесь. Даже боюсь представить какое в княжеских покоях благолепие!

— Так на то и царский воевода! Ему в пустой домине пировать не по чину.

— Видал я хоромы и побогаче, — не согласился с Семёном Порохня.

— И я видал, — хмыкнул я, вызвав своим ответом дружное ржание десятка воинов, толпившихся за стеной. — Да только Мосальские род хоть и древних, но небогатый.

— Знал бы ты, государь, сколько этот кровопивец с меня и отца Иакова гостинцев взял, — зло процедил запорожец, — так бы не дивился.

— Ну, и ладно, — отмахнувшись, я прошёл к длинному дубовому столу, сел в стоящее в его торце кресло, кивнул остальным на широкие, накрытые шёлковыми полавочниками лавки. — Садитесь. Здесь, чем всё кончится, ждать будем. Семён, выйди на крыльцо, скажи чтобы гонцов сюда посылали. И пусть нам пожрать что-нибудь принесут и остальных покормят.

Проводил взглядом своего ординарца, вздохнул с тоской.