Иногда старики умирали. Тела умерших переносили вначале в специальную комнатку на первом этаже, а потом увозили в морг. Любаня эту комнатку очень любила, сама там прибиралась, а сразу после Нового года торжественно сменила на двери мертвяцкой, как ее называли, календарь. Как будто это то самое место, где важно знать, на какой день недели выпадает твой день рождения в новом году.

– Деды помирать не шибко хотят, – говорила Любаня, – хорошо им тут. Уход есть, еда есть. Дома-то не все это видали. Вот и живут. Тянут, тянут. А некоторые и дурачка валяют… хва-хва-хва… помрут – и обратно… заходишь в палату, а там сидит такая… а она у тебя в мертвяцкой уже… а тут сидит… хва-хва-хва… ну ты ей скажешь: «Не дури, ты ж мертвая», и свои дела делаешь, смотришь потом – и нет ее, услышала, значит, упокоилась… Такие они, деды…

Андрей только пожимал плечами в ответ на эти разговоры. Сам он не верил в призраков, а точнее – если они и были, то волновали его ничуть не больше, чем живые. За все время работы здесь он задал Любане вопрос, не касающийся своих прямых обязанностей, только однажды:

– А почему я так редко вижу тут их родственников? Они не в мои смены приходят?

Любаня засмеялась:

– Приходят! Скажешь же! Кому оно надо, хва-хва-хва!

– И даже к этому… бровастому деду не приходит никто?

Любаня покачала головой.

– Сдали и забыли. У деда квартирка была в городе, в хорошем доме. Там уже внуки живут. А дед тут. Он же не говорит совсем. Не читает. Из разума выжил. Зачем к нему ехать?

Андрей не согласился с ней: тяжелый взгляд деда был очень даже осмысленным, и если тот ничего не говорил, так наверняка потому, что не хотел. Но после этого вопроса ему стало казаться, что дед смотрит на него еще тяжелее, как будто прознал о его интересе и рассердился. Теперь Андрей старался совсем не смотреть в его сторону, да и вовсе не мыть в том углу, если дед занимал место у окна. А потом старик перестал там сидеть, и Любаня сказала, что он помер, так же молча, как жил до этого, не оставив в доме призрения ни одного своего слова, хотя прожил здесь почти три года.

Андрей привык к этому месту, но все-таки с нетерпением ждал окончания службы. Он почти не тратил заработанных денег, хотел купить себе подарок: поехать в Питер, погулять от души, а дальше – восстановиться в универе, взяться за ум, получить корочку… жить как все.

Когда Андрей написал заявление об уходе, Любаня сказала ему:

– И как я без тебя? Хва-хва-хва! Иди, черт с тобой! Не пей только много на радостях.

– Не буду, – пообещал он и ушел навсегда, вздохнув легко и спокойно.

Но когда в поезде до Питера он спал, укутавшись в одеяло, на нижней полке, ему приснилось, что он снова на работе, моет полы на третьем этаже, моет, моет и моет, а этаж все не заканчивается, и тут он поднимает глаза и видит перед собой старика, белоголового, с черными бровями и усами.

– Ты же умер, Виссарионыч, – говорит ему Андрей, потому что не выдерживает его взгляда, давящего с утроенной силой.

– Нет, это ты – умер, – произносит старик с той интонацией, с какой дети отвечают на любое обзывательство: «ты дурак» – «нет, это ты дурак», и хохочет, широко открыв рот, в котором один зуб золотой, а все остальные бурые от старости и курения.

Андрей проснулся под стук колес, завертелся на жесткой полке, забегал спросонья мыслями, пытаясь понять, где он и как он тут оказался, и вдруг ему стало ясно, что если у него и есть цель в жизни – то это никогда не оказаться в старости таким, как все эти «деды», одиноким, заброшенным и никому не нужным.

А еще он понял, что к черту его прежняя учеба, восстанавливаться он не будет. Прокантовавшись около месяца в Питере, он вернулся в Заводск с твердым намерением посвятить жизнь медицине. Он представлял, что будет тянуть бесконечные кишки из огромной ванны, и это его почему-то не пугало.

Семейный бизнес Шараповых в очередной раз претерпел трансформацию: интернет-кафе перестало приносить прибыль, и в том же помещении после ремонта (перекрасили стены, установили вытяжку и договорились с санстанцией) открыли круглосуточную шаверменную.

Повара у них почему-то надолго не задерживались, прямо напасть. Иногда внезапно уезжали, написав напоследок СМС «уехал дом», иногда вообще исчезали в никуда – только что крутил шаверму, наливал кофе из дешевой кофе-машины и заваривал чай в пакетиках – и вот те на, нет его, и телефон не отвечает. Работало кафе двадцать четыре на семь, прибыль какая-никакая была. (Всегда есть люди, которым нужно закинуть что-то в себя, чтоб желудок не подавал голос – успокаиваем же мы душу быстро и криво склеенной ложью, лишь бы не зудело внутри.)

Тем вечером Лола осталась поработать: накануне исчез очередной повар. Разумеется, санкнижка у нее была (правда, кулинарный талант отсутствовал, но нужен ли он для шавермы?). Темноглазая и темноволосая, Лола не вызывала диссонанса у посетителей, привыкших видеть за прилавком «кого-то темненького». Другое дело – будь на месте Лолы какая-нибудь Луиза Извозчикова: бледная, с тихим голосом и привычкой без конца извиняться. Луиза когда-то работала у них в интернет-кафе, потом уволилась, кажется, пошла учиться. (Где-то она теперь? Может, исчезла, как их повара?)