Более? переспросила Софи. Переспросила уже не так враждебно, но все еще не разнимая рук и стараясь скрыть растерянность оттого, что ее неожиданно взяли за плечи, от первого прикосновения Ханса, а заодно надеясь завуалировать тот факт, что сразу же не отстранилась, как была должна. Она еще думала, расцеплять ей руки или нет, поскольку понимала, что, соединенные вместе, они предохраняют ее от любого спонтанного порыва. Имея в виду себя, не Ханса.

Я всего лишь хотела знать, продолжала она, могу ли рассчитывать на твою откровенность, вот и все.

Ханс понял, что она решила не уходить. Он медленно отпустил ее плечи и облегченно вздохнул. Я тоже верю в откровенность, сказал он. Но иногда откровенность заключается в молчании. Взять, например, любовь…

Услышав эти слова, Софи вздрогнула и посмотрела на свои руки, продолжая раздумывать над тем, что с ними делать. Но очень быстро поняла, что Ханс опять теоретизирует, и ощутила облегчение и досаду.

…ведь любовь, продолжал он, то есть состояние максимального доверия между двумя людьми, построена на фальши. Разве влюбленные, которым в жизни приходилось лгать, воспитываться среди недомолвок, должны любить друг друга без учета этих человеческих особенностей? Я считаю, в этом и заключается самая большая и настоящая ложь: в предположении, что другой есть совершенство, святость и постоянство, как будто сами мы, те, кто любит (в этом месте, прикрываясь своими теоретизированиями, Ханс посмотрел на ее приоткрытый рот), не изменчивы, не грешны и не капризны. Поэтому я спрашиваю тебя, Софи, разве не честнее было бы любить, помня об этом с самого начала?

Никто, никогда, прошептала она, не говорил мне таких вещей о любви. А я никогда, прошептал он, не встречал никого, кто хотел бы их слушать.

Вдали, за полевыми оградами, возле юго-западной пустоши, там, где воды Нульте понемногу начинали волноваться, в толпе утомившихся ветряков высились красные трубы текстильной фабрики Вандернбурга. Еще до зари загоралось под котлами пламя и просыпался фабричный грохот: хлюпанье моек для шерсти, скрежет кардных машин, жужжание прялки «Мэри», постукивание счетчиков, урчание угля в утробе паровой машины «Элеанор».

Тыльной стороной руки Ламберг вытер лоб. Пар изо рта смешивался с машинным паром. Ламберг давно привык к ранним побудкам, не боялся тяжелого труда, научился дышать одним только носом. Но с глазами творилось нечто невыносимое. Они зудели, доводя его до бешенства, уголь копошился под веками, и Ламберг знал: если дотронуться до век, будет еще хуже. Следя с платформы за машиной «Элеанор», он иногда мечтал вырвать их из глазниц. И когда это желание становилось нестерпимым, искал возможность хоть ненадолго закрыть глаза, стискивал зубы и работал вдвое быстрее. Вытянутая, вся в машинном масле правая рука Ламберга дергала рычаги, крутила регуляторы.

Ламберг! крикнул мастер Кертен, ты закончил? Почти! Ламберг свесился с платформы, еще минут десять! Мастер что-то проворчал и пошел дальше, пробираясь между контейнерами с горячей водой, маслянистым щелоком, поташом и содой, растрепав волосы под ветром, дувшим из сушилки для отжатой шерсти, а затем остановился возле сортировщика, который наблюдал за вращением зубчатых дисков. Гюнтер! окликнул его мастер, как там дела с высшим сортом? Сами изволите видеть, ответил Гюнтер, не больше одного килограмма на три-четыре первого сорта, пять-шесть второго, уж не говоря о третьем, его стало еще больше. Это просто мизер! скривился мастер, а давно ты осматривал диски? Я, господин мастер, ответил Гюнтер, их каждое утро осматриваю. Все так говорят, буркнул Кертен, а толку никакого!

Ламберг так резко сомкнул веки, словно хотел ими что-то схватить. Окликнув кочегара, он велел ему остановиться. Затем выключил индуктор, прочистил затор, наполнил смесители, отрегулировал направляющие и приводные ремни, снова позвал кочегара и включил насос паровой машины. Знакомый грохот, тот самый каскад звуков, который он слышал каждую ночь перед тем, как заснуть, стал нарастать и наконец взмыл к потолку. Водяными каплями сконденсировался пар. Цилиндры постепенно разогрелись. Насос засвистел, маховики набрали обороты. Ламберг смотрел на машину, и ему казалось, что он видит собственный организм. Клапаны взлетали, бобины вибрировали, поршни ходили ходуном, трубы дрожали, регулятор рычал, шестерни скрипели, шарниры вращались.

Отойдя от станков, рабочие сбились в кружок. Среди них были мужчины, женщины и дети. Подоспел час обеда, но никто не ел. Только дети жевали хлеб со свиной кол-басой. Все молчали и тянули шеи к одной и той же точке в центре круга, там стоял один из рабочих, что-то тихо говорил и одновременно яростно размахивал руками. Ламберг слушал и кивал, то и дело закрывая глаза. Друзья! говорил стоявший в центре рабочий, действовать нужно уже завтра, ждать больше нельзя. Положение наше таково, как есть, и ничего не изменится, если мы не надавим. У начальников свои средства, у нас свои. В Англии рабочие переломали всю технику, сожгли цеха. Мы за более мирные средства, хотя бы до поры до времени. Хватит жить в страхе. Среди нас есть такие, кому уже семь лет обещают контракт. Среди нас есть дети, которые работают, чтобы помочь родителям, только за кормежку. Наши жены отрабатывают полные смены, а вместо половины жалованья получают только четверть. Мы, ваши представители, обсудили все на собрании и проголосовали «за», но сейчас хотим послушать вас, наших товарищей. Голос имеет каждый. До начала работы осталось пять минут. Предлагаю всем по очереди высказать свои замечания и возражения. После этого мы проголосуем за каждое из них. Согласны? Да? Отлично. Все согласны. Тогда слово тем, у кого есть что сказать. «Да» или «нет» завтрашней забастовке? Возражения, соображения, сомнения? Что-нибудь еще! Ничего?

Милости просим, Фламберг [58] , произнес господин Гелдинг. Садись. Ну-с, посмотрим, поймем ли мы друг друга. Уверен, что поймем. Я сразу перейду к делу, поскольку ни тебе, ни мне неохота попусту тратить время, верно, Фламберг? А дело в том, что вчера, заметь, я не утверждаю, что ты в этом замешан, на фабрике произошла попытка (назовем это попыткой) устроить забастовку. Или, говоря проще, часть рабочих вздумала покинуть свои рабочие места. Не так ли? Хорошо. Ты также знаешь, что мастеру Кертену словесно и даже физически угрожали. Еще ты знаешь, что мастер Кертен пытался уговорить особо строптивых вернуться на свои места, я правильно говорю, Фламберг? обещая взамен забыть сей неприятный инцидент. И ты, конечно, знаешь, что, не вмешайся жандармерия, сейчас бы мы с тобой беседовали на похоронах мастера Кертена. Прекрасно. Тогда довод первый, Фламберг. Если оставить в стороне тот факт, что работа тяжела, а никто не говорит, что она, как и любая другая работа, не имеет своих трудностей, если оставить сей факт в стороне, скажи мне: на этой фабрике, которую я имею честь возглавлять, хоть кого-то из рабочих когда-нибудь били, хоть кому-то угрожали физической расправой? Ответь мне честно. Ты хоть раз наблюдал нечто подобное? Прекрасно. Как видишь, я излагаю суть дела не с высоты своей должности, а с точки зрения простой и ясной логики. А теперь скажи мне, веришь ли ты, что, без учета совершенного насилия, а оно, естественно, будет наказано по закону, веришь ли ты в то, что безответственный уход с рабочего места будет снисходительно воспринят руководством, лично мной или, давай такое допустим, мастером Кертеном? Прекрасно. Вижу, ты совсем не глуп. Я это знал наперед, поэтому и послал именно за тобой. Мне нравятся сообразительные работники. А ты, Фламберг, сообразительный, это заметно. Следующий вопрос, потому что я, как видишь, позвал тебя только для того, чтобы задать тебе несколько вопросов, а этот — простой: веришь ли ты, что любой конфликт можно разрешить диалогом? Ответь, скажи мне, веришь? Конечно веришь! Я тоже, Фламберг, я тоже верю. Именно поэтому, потому что некоторые толковые работники оказались способны вести диалог так, как и подобает цивилизованным людям, а не животным, предприятие выделило им надбавку к жалованью и неделю отпуска. А теперь внимание, Фламберг! Мы с тобой видим, что при помощи цивилизованного диалога мы добились существенного улучшения условий труда для рабочих, таких рабочих, как ты, то есть тех, кто работает честно и теперь имеет более высокое жалованье и больше времени на отдых, и заметь: все это в период настоящего индустриального бума, Фламберг! но, коль скоро мы этого достигли диалогом, при сохранении должного уважения к руководству фабрики, то, скажи, не кажется ли тебе, что подстрекатели должны быть наказаны, конечно, не мной и не бедолагой мастером Кертеном, я не к этому клоню! а самими рабочими, получившими лучшие условия труда благодаря диалогу, которого эти подстрекатели пытались не допустить. Подумай сам. Не мне за тебя решать. Кто кого подставил? подумай. И разве не самым, секундочку, подожди, дай мне сформулировать вопрос, разве не самым работящим больше всего навредил этот абсурдный бунт, ой, Фламберг, раскрой глаза! Если предприятие процветает, если фабрика показывает хорошие результаты, для всех рабочих и их семей найдется пропитание. И для этих детей, которых на фабрике полно. Ты думаешь, мне нравится видеть детей возле машин, Фламберг? Нет, ни тебе, ни мне не нравится видеть их возле машин. Но иной раз их матери меня умоляют, настаивают, плачут. Поэтому я принимаю решение пойти им навстречу, потому что материнская любовь для нас важнее любых аргументов. Я и сам, не знаю, как ты, ты еще молод, а я сам отец семейства. А овцеводы, Фламберг? что делать бедным овцеводам, если не будет перерабатываться шерсть? кому они будут ее продавать? А арендаторы? А землевладельцы? Ты понимаешь, что, заступаясь за двух-трех бунтовщиков, мы подвергаем опасности жизни сотен и сотен семей, не более и не менее, сотен семей во всем городе? Ты отдаешь себе в этом отчет? Тысячи жизней в наших руках, Фламберг! Любой содрогнется от подобной мысли, верно? Но для того чтобы наша фабрика работала успешно и мы могли обеспечить потребности такого количества людей, каждый руководитель должен, как ты понимаешь, иметь в своем распоряжении самых лучших работников, таких же ответственных, как ты, и освобождаться от тех, кто не в состоянии безупречно выполнять свои обязанности. И каждый руководитель, поставь себя на мое место, имеет право думать, что сегодняшние подстрекатели и бездельники завтра смогут нанести ущерб предприятию. А этого допустить мы не можем. Поэтому, Фламберг, если бы я знал, кто именно взбунтовался против принятого режима работы, я бы сумел установить ту справедливость, которую хотел бы установить, и применил все меры исключительно к тем, кто этого заслуживает. Но если ты не знаешь, кто эти люди, Фламберг, я, например, не провидец, ты провидец, Фламберг? я тоже нет! если я этого не знаю, тогда мне, возможно, придется совершить какую-нибудь несправедливость и уволить кого-то одного, или нескольких, или, как знать? возможно, даже всех, и только ради того, чтобы быть уверенным: среди уволенных есть зачинщики вчерашнего бунта. Ты думаешь, я этого хочу? Нет, я этого не хочу. Ты этого хочешь? Тоже не хочешь. Значит, мы поняли друг друга. Тогда я спрашиваю, и это мой последний вопрос: не проще ли, не проще ли во много раз выбросить из ящика два-три гнилых яблока, чтобы не сгубить весь урожай? Или безгрешные должны отвечать за грешных? Ты ведь читал Книгу Бытия, Фламберг? Ну что ж, беседа с тобой была истинным удовольствием.