Я сплю довольно мало, признался Ханс, и часто вижу один и тот же сон (какой же? спросил шарманщик), пол-ную чушь: мне снится очень длинный подвесной мост, я иду по нему, почти дохожу до конца, и вдруг мост начинает рушиться с того края, что передо мной, я разворачиваюсь и бегу назад, вот, собственно, и все (а успеваешь? спросил Ламберг, глядя на Ханса во все глаза), понятия не имею, в том-то и беда, что я всегда просыпаюсь раньше, чем добежал или сорвался вниз (Ханс, а что там, внизу? спросил шарманщик, что под мостом?), внизу? я об этом не думал, по правде говоря, не знаю (вот видишь? воскликнул шарманщик, вот тебе и ответ, ты должен сосредоточиться на этом, посмотреть, что там, внизу, и если ты это узнаешь, то мост наверняка не рухнет). Сплошные небылицы! сказал Рейхардт, сдерживая отрыжку, а я во сне вообще почти ничего не вижу, а когда просыпаюсь, у меня перед глазами все бело (наверно, тебе снится луна, пошутил Ханс), твой голый зад мне снится, вот что! а я о том и не знал.

Как? удивился Альваро, ты не бывал в «Зале Аполлона»? но куда же ты ходишь по вечерам? В ту самую пещеру, ответил Ханс.

Примерно через час, успев пару раз заблудиться и столько же раз вернуться в исходную точку, Альваро и Ханс оказались перед входом в «Зал Аполлона». Боже, какая безвкусица! воскликнул Ханс, разглядывая перегруженные лепниной фризы. Между прочим, заметил Альваро, скопирован с венского Redouten [63] . Для Вандернбурга не так уж плохо. Ну, пошли.

Для Вандернбурга зал и в самом деле был неплох. Большое прямоугольное помещение заполняли танцующие пары и группы людей. Некоторые были в масках, что по закону допускалось только в «Зале Аполлона». Мраморная лестница у дальней стены двумя рукавами поднималась на круговую галерею. Там находились столики и маленький оркестр. Оркестранты бойко наяривали полонез, не утруждаясь отделять сильные нотные доли от слабых. На разукрашенных классической лепниной, триглифами и фальшивыми капителями галереях от пола до потолка сверкали огромные окна с мелким переплетом. Между ними висели гигантские газовые люстры в форме фиговых листков. Альваро и Ханс оставили пальто в гардеробе и медленно пробирались через зал.

Ханс не любил бальные залы, но именно потому, что они не успели ему надоесть, он с таким интересом смотрел по сторонам. Собравшаяся публика напоминала блуждающее облако ароматов, пятно переливчатых красок. В свете газовых люстр руки и плечи девушек приобрели какую-то особую рельефность и, казалось, отделялись от платьев. Танцующие то смыкали, то размыкали ряды, словно нити вокруг веретена. Платья и фраки соприкасались, скользили, вплетались друг в друга. Лица мелькали, шляпки порхали, как птицы, веера раскачивались сами собой. Ханс заметил проплывающий мимо бокал пунша, похлопал Альваро по спине и кивнул в сторону столов с напитками. Продолжая пробираться вперед, Альваро знаком показал, что присоединится к приятелю через минуту. То и дело увертываясь от контрданса, который чуть было не затянул его в самую середину, Ханс свернул к стоящим сбоку столам. Он старался ни с кем не столкнуться, больше обращая внимание на ноги, чем на лица, и наконец ему удалось вырваться из этого водоворота. Почти добравшись до цели, он поднял глаза и увидел ее.

Он увидел ее, и она ему улыбалась. Ее сегодняшнее декольте напоминало карту. Карту, демонстрирующую совершенство шеи, едва просвечивающие вены, рельеф ключиц. Ключиц, наводящих на мысль о драгоценном колье.

Добрый вечер, сказала Софи, ты танцор или наблюдатель?

Наблюдатель, ответил он. И собеседник. Ведь вы не откажете мне в беседе, сударыня?

Они взяли два пунша и, подняв бокалы повыше, направились в самый тихий угол. Хансу с трудом удавалось удерживать взгляд выше ее ключиц, и он проклинал себя за это, опасаясь, что выглядит полным идиотом. Прежде он никогда не видел Софи Готлиб в бальном платье, но давно и страстно мечтал дотронуться до ее кожи, почувствовать ее на ощупь, уловить ее аромат и сейчас спрашивал себя, что же с ним будет дальше. Его смятение не осталось незамеченным. Софи была польщена, но, конечно, делала вид, что не одобряет эти взгляды. Признаться честно, говорил в это время Ханс, желая сказать совсем другое, я не ожидал увидеть тебя в таком месте. Вот как? засмеялась Софи, тебе хотелось бы, чтобы я в одиночестве развлекала себя Данте и Аристотелем? Почему бы и нет? ответил Ханс, ведь даже эти двое наверняка захотели бы с тобой танцевать. Данте и Аристотель — возможно, ответила Софи, но ты, похоже, не хочешь, тебе и правда не нравятся танцы? Не слишком, ответил Ханс, и танцую я довольно скверно. Понимаю, кивнула она, отдавая ему свой бокал, все мужчины не любят делать то, что делают небезупречно. Но не огорчайся, мы можем поговорить. Между танцами. Разреши?

Софи невинно хлопнула глазами и, оставив Ханса с двумя бокалами пунша в руках, присоединилась к веренице танцующих.

Софи танцевала так же живо, как разговаривала, и в той же манере: без лишнего украшательства, но умея произвести эффект. Она словно думала о том, что на свете есть вещи гораздо более достойные, чем покорять тех, кто на нее смотрит, и тем самым покоряла тех, кто на нее смотрел. Лишь изредка она приостанавливалась, склоняла голову к партнеру, чтобы выслушать его слова, и, сдержанно рассмеявшись, продолжала кружиться в танце. Хансу очень хотелось к ней присоединиться, танцевать и ни о чем не думать. Но он никогда не мог преодолеть в себе эту смесь застенчивости и раздражения, которая охватывала его всякий раз, как только ноги начинали выписывать кренделя. Всякий раз, пытаясь танцевать, он тут же видел вокруг себя множество повторяющих его, как в призме, дергающихся двойников и понимал, насколько нелепо все это смотрится со стороны. Он больше не мог отличить неуклюжесть от застенчивости, и оба ощущения вплетались друг в друга до тех пор, пока Ханс не убегал в какой-нибудь спасительный угол. Глядя на Софи и других дам, восхищаясь их гармоничным кружением, он думал, что мужчины, танцуя, как будто раздваиваются, а женщины, наоборот, обретают цельность, приводят в соответствие душу и тело. Во время танца Софи постоянно на него косилась, а он все больше ощущал ее близость и понимал, что убегать, как убегал по мосту в своих снах, уже поздно, теперь уже поздно, и, глядя вниз, на свои ноги, чувствовал себя беспомощным, окрыленным и обреченным.

Оркестр ушел отдыхать под аплодисменты. Как только отдельные пары, большие группы и ряды танцующих расступились, Ханс увидел в образовавшемся просвете Альваро, которого давно потерял из виду. Испанец разговаривал с девушкой, показавшейся Хансу знакомой, хотя он видел ее со спины. Девушка внимательно слушала собеседника и слегка пристукивала каблуком. Когда она сменила позу и повернулась в профиль, Ханс узнал Эльзу. Он попытался угадать, о чем она разговаривает с Альваро, но не смог. Вскоре вновь появилась Софи, готовая продолжить разговор. Ее ключицы все еще подрагивали в такт учащенному дыханию. Хансу показалось, что она пару раз покосилась на небольшой просвет между верхней пуговицей его рубашки (которую он только что расстегнул из-за духоты) и узлом шейного платка.

Через некоторое время к ним беззвучно подошла Эльза. Она кивком поздоровалась с Хансом, напомнила Софи о позднем часе и что-то прошептала ей в самое ухо. Софи кивнула и взяла Эльзу за локоть. Позволив Хансу поцеловать себе руку, она тут же забрала ее обратно. А затем, с выражением крайней деловитости на лице (с тем неотразимым выражением, подумал Ханс, с которым всегда возвращалась в реальный мир), пожелала ему доброй ночи. Завтра мы увидимся? спросила она. Да, конечно, воскликнул он, ведь завтра Салон. Нет, уже на ходу бросила ему Софи, я не о Салоне: после Салона, именно здесь. Ханс, не задумываясь, кивнул.