Кто-то похлопал его по спине.

Где же мой бокал? насмешливо спросил Альваро, я его уже битый час дожидаюсь!

Мы давно этого дожидаемся, вы правы, говорил Ханс, но, коль скоро исчезнут границы и будут унифицированы таможни, зачем тогда понадобится единый центр? Я за объединение, но не за централизацию. Как вы наивны, ответил профессор Миттер, это же утопия, в особенности для такой раздробленной нации, как наша. Как раз наоборот, профессор, возразил Ханс, традиция децентрализации способствует федерализму, подумайте сами: ведь можно будет ввести единые законы и придерживаться единой политики без необходимости подчиняться друг другу. Небольшая уступка регионов, возразил профессор Миттер, если это вообще уступка, есть мизерное неудобство, которое ведет ко благу всего нашего общего отечества. Ныне все говорят об объединении отечества, вздохнул Ханс, Германия переполнилась патриотами. Забавно, что процесс объединения начали не наши патриоты, а французские захватчики, так что on est patriote ou pas [64] , профессор! Друзья, вмешался Альваро, если вы позволите мне высказать свое мнение о вашей стране (но господин Уркио, возразила Софи, это и ваша страна тоже!), ну да, в определенном смысле так и есть, одним словом, я хотел сказать, что согласен с Хансом, потому что с нашей страной, простите, с Испанией, судьба тоже проделывала подобные штуки. Например, сколько бы ни бесил этот факт наших грандов, но, будь Испания более централизованной, Жозеф Бонапарт захватил бы ее с легкостью, понимаете? (если честно, то не совсем, ответил профессор Миттер), ну конечно! как раз автономия провинций и спасла нас от поражения, то есть основную роль сыграл тот факт, что единого фронта не было, а было великое множество фронтов. Все провинции сражались за общую территорию, но каждый делал это практически самостоятельно. Одним словом, именно склонность испанцев к федерализму обеспечила спасение национального суверенитета страны. Парадокс? Не знаю.

А я бы все-таки настоятельно рекомендовал, кашлянув и подняв указательный палец, сказал господин Левин, не столько печься о торжестве национального духа, о лидерстве Пруссии или о той или иной парламентской реформе, кхм, сколько о полной унификации всех таможен, потому что в таком случае все остальные вопросы разрешились бы гораздо быстрее. Таможня и коммерция, господа, — вот что главное. Господин Левин, изумленно проговорил профессор Миттер, снимая очки, чтобы лучше видеть оппонента, вы действительно сводите весь национальный конфликт к чисто меркантильной проблематике? Господин Левин помолчал, глядя в пол, кивнул и почти беззвучно согласился: Да.

Мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, сказал Ханс, что Германия, как и другие страны, живет несбыточными мечтами, и это всем уже надоело. Безвременно почившая Священная империя, бунтарство Лютера, перешедшее в ортодоксию (это вы так считаете! возмущенно взвился профессор Миттер), извините, но это правда, наше предательство по отношению к Наполеону, йенская утопия и так далее и тому подобное. Не знаю, что еще нас ждет впереди, это неважно. У меня сложилось впечатление, будто для написания истории нам необходимо чувство вины. Только тогда у нас что-то получается.

Каждый раз и все чаще и чаще, беря слово для защиты идеи, в которую верил и сам, Ханс чувствовал, что делает это ради единственной цели — Софи. Он спорил с таким жаром не только из тщеславия полемиста, присущего ему, без всякого сомнения, в избытке, или не столько из-за него, сколько из-за того, что Софи с ним соглашалась. И каждый раз, открывая рот, он чувствовал, что своими аргументами укрепляет это согласие и подталкивает его к какому-то пока неведомому будущему.

Руди начал то и дело появляться в зеркале. Он поступал так не совсем осознанно, поскольку вряд ли что-нибудь могло встревожить его по-настоящему (ведь он был Вильдерхаусом), скорее инстинктивно, как стражник при виде непрошеного гостя. Временами он бросал взгляд в круглое зеркало напротив камина, и хотя не успевал засечь тот момент, когда Ханс и Софи смотрели друг на друга, как не успевает бильярдный шар долететь до двух других в момент их столкновения, но уже понимал, с кем ему не следует соглашаться в спорах и в какую сторону должны быть направлены его собственные речи. Конечно, у него была своя, особая манера высказываться, не похожая ни на усыпляющее занудство академиков, ни на претенциозные речи педантов. Он не приводил доводов в пользу той или иной идеи, ведь доводы уязвимы и их всегда можно разбить. Нет, он высказывался самым знакомым ему способом, тем, в котором ему не было равных, а именно — с высоты своего положения. Он был тем, кем был. Руди Вильдерхаусом. Но, боже, почему ему временами становилось так страшно?

Решив воспользоваться наступившим в гостиной задумчивым молчанием, Руди сделал ставку. Возможно, фишек в этой игре у него было не так уж много, зато все солидного достоинства. Ими он и воспользовался. Речь шла не о том, чтобы вносить какие-то нюансы, а о том, чтобы одним решительным приемом рассеять все прочие. А уж в приемах он точно знал больше толку, чем кто-либо из присутствующих: ведь он был на них воспитан. Руди воспользовался паузой, сбившей накал дискуссии, для того, чтобы приблизить обычное свое краткое свидание с господином Готлибом в его кабинете. Торжественно встав и дождавшись, когда его тело распрямится во весь свой могучий рост, он одернул жилет и произнес с самой отработанной из своих интонаций: Политика, политика! честно говоря, подобные споры не вызывают во мне особого сочувствия. Они, мягко говоря, и оскомину могут набить, поскольку банальны по самой своей сути. Ну разве зависят наши чаяния и наше счастье от того, что думает какой-нибудь канцлер или предлагает какой-нибудь министр? Впрочем, как бы там ни было, милостивые дамы и господа, мне пора возвращаться к делам. Вечер был, как всегда, чрезвычайно приятным и в высшей степени познавательным. Господин Готлиб, если вы желаете, то перед моим уходом…

Господин Готлиб мгновенно навострил усы, подхватил Руди под руку и повел его в свой кабинет на рюмку коньяку. Ханс видел, что оба уже повернулись к нему спиной, но так и не нашел достойного ответа или едкого комментария. И тогда, возможно впервые, он подумал, что Руди Вильдерхаус куда хитрее, чем выглядел до сих пор. Хансу захотелось сбежать на балкон или в туалетную комнату. Но тут ему на помощь пришел Альваро.

Руди уже приближался к двери. Альваро закинул ногу на ногу, откашлялся и произнес: Простите, господин Вильдерхаус. Руди обернулся и бросил на Альваро рассеянный взгляд. Простите, господин Вильдерхаус, повторил Альваро с улыбкой, но мы повели себя невежливо, проигнорировав ваш интересный вопрос. Вы спросили, зависят ли чаяния людей, их счастье от решений какого-нибудь политика. Позвольте дать вам банальный, если угодно, ответ: если не имеешь хотя бы тысячу гектаров земли, то да, зависят.

Господин Готлиб вскоре вернулся, сел и стал возиться со своей трубкой, в то время как профессор Миттер уже обсуждал с Хансом тему религиозности. Профессор соглашался, что Реставрация привела к избытку ее публичных проявлений, но полагал, что дело можно исправить, если вернуться к разоблачающим истокам Реформации. Ханс говорил о том, что Европа упустила выгоднейший шанс развить систему светского образования. (При слове «светского» Ханс посмотрел на господина Готлиба и набожно ссутулил плечи, как бы произнося «благочестивого». Софи отвернулась, чтобы скрыть улыбку: Ханс явно ее передразнивал.) Не вижу в этом ничего странного, говорил профессор Миттер, имея в виду репрессии Бонапарта против религий. В этом самом городе, еще в те времена, когда были молоды мои родители, проживало большое количество протестантов, и у них была своя Высокая церковь. Богослужения в ней прекратились, когда по вине фанатика-князя лютеранам пришлось покинуть Вандернбург. Здесь происходило то же самое, что и в Мюнхене: народ начинал бесчинствовать, как только в Святую пятницу раздавались колокола протестантов. Дорогой профессор, возразил господин Готлиб, извините, но вы знаете, что бывало и наоборот. Бог свидетель, я глубоко сожалею о том, что произошло с вашими почтенными родителями, но не будем забывать, что и мы, католики, терпели притеснения. Кхм, вмешался господин Левин, если уж говорить о притеснениях, то имело бы смысл сказать, что сыновья Моисеевы… Господа, улыбнулась Софи, украдкой глянув на Ханса, согласимся, что мы все взаимно притесняли друг друга. Кто хочет пирожного?

Теперь в Вандернбурге, сокрушался профессор, заглотив пирожное, празднуют только светские праздники, обрядив их в личину религиозности. Такие праздники лишь разжигают страсти и способствуют самой развращенной, уж вы мне простите, распущенности. Веры в них давно уже нет, сплошной балаган. Профессор, сказал Ханс, а вам не кажется, что истинного благочестия никогда не бывало в избытке? Возможно, кое-кто из князей искренне увлекся лютеранством. Но я могу себе представить, что идея экспроприации церковных земель им тоже не претила. Вы, возразил профессор Миттер, все никак не можете преодолеть свой вульгарный материализм. Ведь Лютер разоблачил современную ему эпоху. Выставил Ватикан на всеобщее обозрение в одном исподнем. Показал его лживость. Подсунул ему зеркало под нос. За это был объявлен вероотступником и отлучен от церкви, таковы исторические факты. Уважаемый профессор, сказал господин Левин, я весьма далек от того, чтобы защищать римскую апостольскую догму, в свою очередь весьма далекую, как вы знаете, кхм, от моих идеалов. Но давайте признаем, что не все было бунтарством, что на фоне атак на католическую церковь эта реформа оказалась для северных князей, кхм, выгоднейшей затеей. Вспомните, что не кто иной, как Лютер, посоветовал князьям истребить крестьян, взбунтовавшихся на его же идеях. Это тоже история. Вы, сказал профессор Миттер, рассматриваете эти события слишком персонифицированно. Как и все мы, заметил Ханс, как и все мы. Ведь именно это вы называете свободным изучением, не так ли?