То ли стремясь сменить тему, то ли просто желая предоставить слово Руди, господин Готлиб громко спросил будущего зятя о предприятиях его семьи. Разгадав намерения будущего тестя и напустив на себя безупречную скромность, Руди сделал вид, что не хочет касаться этой темы. Какое-то время он размахивал руками, умаляя важность своих деяний и попутно вспугнув пару мух. А затем приступил к перечислению принадлежавших ему земельных угодий, пастбищ, лесов, стад, сахарных и пивных заводов, виноделен и крупных предприятий. В процессе инвентаризации он выразил уверенность в том, что крестьяне стали нынче не те. Все чаще, отметил он, они ведут себя как поденщики: словно здесь-то здесь, но в любой момент могут оказаться в другом месте. Господин Вильдерхаус, перебил его Ханс, а разве они не могут оказаться в другом месте? Подозреваю, что могут к сожалению, пожал плечами Руди, но должен вам сказать, а вы уж мне поверьте, что прежние общины функционировали гораздо эффективней: возможно, они были устроены построже, зато обеспечивали крышу над головой каждому, у кого сегодня одни права на языке, кто слоняется без дела и рано или поздно пропадает в больших городах, оказавшись без всякой поддержки. Не думаю, что вам нужно так сильно за них переживать, усмехнулся Альваро, им вполне хватило бы достойной заработной платы. Достоинство, возразил Руди, не измеряется заработком. Еще несколько лет назад крестьяне знали, за что им держаться, и рассчитывали на своих господ. Это, господин Уркио, дорогого стоит. Ты разве так не считаешь, любовь моя? Я считаю, ответила Софи, кусая губы, что в данном случае мое мнение не важно, поскольку предпринимательство не входит в сферу моей компетенции. А вот это верно! совершенно верно! с облегчением улыбнулся господин Готлиб.

Так же стремительно, как пшеница приобрела кричаще-желтый, огненный оттенок, в тот самый момент, когда колосья, прежде чем зерно затвердеет, стали гореть изнутри и розоветь снаружи, пока солнце накануне жатвы потело вязкими лучами, а у животных наступило тревожное время гона, и стройные, словно пристыженные овцы побрели по пастбищам с уже опавшей шерстью, так же влюбленные срывали друг с друга одежду. Они уехали за город, где благодаря пособничеству Эльзы могли побыть наедине, на полпути к месту прогулки горничная обычно оставляла Софи одну и сама отправлялась к возлюбленному, поджидавшему ее в собственном доме, где-то к юго-западу от города. Под вечер девушки встречались, чтобы вместе вернуться домой.

Высунувшись из-под круглой тени зеленого зонта, Софи смотрела, как неровно, в такт фаэтону, скачут мимо поля, и разглядывала жнецов, согбенных трудом, она видела маятник их усилий. Но мысли ее занимала Эльза, сидевшая напротив хозяйки и, казалось, избегавшая ее взгляда. Софи была уверена в преданности Эльзы, не раз убеждалась в ее готовности держать язык за зубами и знала, что горничная не выдаст. Кроме того, она успокаивала себя тем, что ее свидания с Хансом на несколько часов освобождали Эльзу от работы и позволяли посвятить их собственной любви. Этому немудреному удовольствию, которого заслуживает лю-бая женщина, независимо от ее статуса и сословной принадлежности. Что в этом плохого? Софи считала, что ничего. А ее горничная? Почему Софи казалось, что Эльза лишь подчиняется ей, но в душе не одобряет поведения хозяйки? Какое архаичное морализаторство заставляло такую молодую и смышленую девушку, как Эльза, осуждать ее, Софи? А главное, почему ее саму это так смущало? потому ли, что сомнения грызли ее тоже, не только Эльзу? Она знала, что может обманывать отца, Руди, весь белый свет, но не пыталась обманывать себя. И все же, едва она закрывала глаза и вдыхала легкий полуденный воздух, ничто уже не имело значения по сравнению с тем безрассудством, которому они предавались, она и Ханс, а до какой поры это продлится? как знать! возможно, до конца лета.

Фаэтон остановился, чтобы выпустить Эльзу. Заметив, что половина лица Софи оказалась на солнце, Эльза сказала: Сударыня, прошу вас, спрячьтесь под зонт, иначе ваш батюшка сделает мне замечание и поинтересуется, чем мы занимались за городом. Но я хочу быть на солнце, ответила Софи, почему всем девушкам непременно надо его избегать? Это вы спросите у своего отца, ответила Эльза, я здесь ничего не решаю. Софи поняла, что сегодня горничная не склонна шутить. Она взяла ее за руку. Послушай, Эльза, шепнула она ей в ухо, ты ведь знаешь, как это важно для меня, ведь знаешь? и знаешь, насколько важна для нас конфиденциальность. Конечно, сударыня, мрачно ответила Эльза, вам незачем мне об этом напоминать, не беспокойтесь. Но ты ведь это знаешь, упорствовала Софи. Я, сказала Эльза, ничего не знаю, ничего не вижу и ничего не слышу. В этом заключается часть моей работы. В этом, возразила Софи, заключается причина моего крайнего беспокойства: ты все знаешь, а я не знаю твоих мыслей. Не волнуйтесь, сказала Эльза, закругляя разговор, можете быть спокойны, я буду молчать. Конечно, конечно, пробормотала Софи, но ты ведь меня понимаешь, правда? я хочу сказать, что ты не просто участница этих прогулок и что, оказавшись на моем месте, поступила бы, мне кажется, точно так же, поэтому ты меня понимаешь. Сударыня, ответила Эльза, мое дело не судить и понимать ваши решения, а прислуживать вам во всем, в чем возникнет нужда. Да-да, начала уже злиться Софи, но, помимо этого, Эльза, разве ты не можешь поставить себя на мое место и понять, что я чувствую, взглянуть на все моими глазами? Эльза на секунду потупилась, а потом посмотрела хозяйке в лицо: Хотите начистоту, сударыня? Именно об этом я тебя и прошу, воскликнула Софи. На вашем месте, ответила Эльза, я бы не утруждалась выяснять, что думает моя служанка… не знаю, понятно ли я говорю. Да уж понятнее некуда, вздохнула Софи. Значит, в шесть на этом месте? уточнила Эльза. Да, кивнула Софи, а, впрочем, лучше в половине шестого, вечером я ужинаю с господином Вильдерхаусом. Я буду вовремя, поклонилась Эльза и вышла из экипажа. До встречи, сказала Софи, усаживаясь поудобней, береги себя.

Зеленый зонт лежал на боку возле бревна. Переплетенные щиколотки влюбленных отдыхали. Наполовину задранная юбка зигзагами замялась у него между ног. Его по-прежнему расстегнутые брюки скомкались в гармошку. Сейчас, как всегда, когда им удавалось несколько часов побыть вдвоем в тени деревьев, они чередовали возбужденную беседу с продолжительным молчанием: зная, сколько всего могут сказать друг другу, они не тяготились тишиной. Им нравилось думать без слов, теряться мыслями друг в друге. Слушать, как струится тишина. Софи села, поправила ленты, подняла с земли зонт. Ханс склонил к плечу голову, чтобы смотреть на нее снизу, все еще чувствуя на языке ее слюну, пот, горький привкус вагины. Она смотрела вдаль и вращала зонт с изящной ручкой из слоновой кости, как солнце вращает кроны деревьев, как ветерок, дразнясь, вращает петли воздушных засовов, как вдалеке, на большой дороге, вращаются колеса телег и как на Рыночной площади вращаются шестерни Ветряной башни, как вращается и вращается на одном из ее углов миниатюрная, но столь грандиозная ручка шарманки.

Ханс о чем-то задумался, и Софи следила за ним с улыбкой, стараясь отгадать его мысли. Он улыбнулся ей в ответ и попытался ущипнуть за грудь. Ему припомнился трепет этой неугомонной груди, манера Софи неистово царапаться и кусаться, садиться на него верхом и загонять до полного изнеможения. Он вспомнил почти животную откровенность ее инстинктов и неожиданную для него физическую силу. Вопреки его предположениям, она не стала покорно следовать за ним, а с непосредственностью опрокинувшегося кувшина выплеснула на него свои желания. Хансу стыдно было в этом признаться, но в первый момент опытность Софи его испугала. Вспомнив свои наивные предположения о ее невинности, он засмеялся. Она тоже засмеялась, сама не зная чему, но затем поцеловала его и попросила: Расскажи. Да нет, ничего, ответил он, ерунда, я думал о твоих, пфф! о наших… значит, ты не была…! Ханс, дорогой, перебила его Софи, прикладывая два пальца к его губам, имей в виду, и больше повторять я не буду: ни в чем не напоминай мне моего отца! Но я не вижу в этом ничего плохого, возразил Ханс, напротив! просто я не ожидал, дело в том, что… стало быть, у тебя большой опыт общения с мужчинами? Софи кокетливо повела плечом: Какой ты предпочел бы ответ? Дело не в этом, попробовал объяснить он, пойми меня правильно, просто, глядя на тебя, я не думал, что ты такая… Такая какая? подняла брови Софи. Не знаю, закончил Ханс, такая искушенная. Как видишь, улыбнулась она, ты разочарован? Нет-нет, ответил он, просто удивлен. Ну что ж, сказала Софи, одергивая юбку, и пока не прошло твое удивление, дорогой, постарайся держать его при себе, потому что моя репутация в приличном обществе всегда была безупречной, а мои любовники из низших сословий всегда вели себя адекватно. Почему из низших? поинтересовался Ханс. Твой вопрос меня удивляет, пожала плечами Софи, во-первых, по причине их естественной привлекательности, во-вторых, мой ненаблюдательный кавалер, трудно себе представить, чтобы ремесленники, извозчики и крестьяне обменивались сплетнями с аристократами. И даже если бы они этим занялись, им все равно бы никто не поверил. Сказать по правде, барчуки — моралисты похлеще бедняков. И не делай такого лица, а знаешь почему? потому что живут так хорошо, что перестают ценить наслаждение. Респектабельных мужчин революция в постели пугает гораздо больше, чем анархия в политике. Тебя не затруднит немного обмахнуть меня веером? Ужасно жарко.

Как-то раз, разговаривая с Хансом в его комнате, Софи принялась перебирать лежавшие на столе книги и бумаги. Ханс показал ей несколько журналов со своими переводами и пару поэтических сборников, к которым должен был написать вступления. Они сели поближе к огню и, просматривая стихи, напечатанные на двух языках, не смогли удержаться от соблазна опробовать собственные варианты перевода. Софи сделала Хансу пару робких замечаний, показавшихся ему на удивление дельными. Они обсуждали книгу до тех пор, пока Ханс не предложил ей оставить критику напечатанного и помочь ему перевести с английского кое-что из стихов, которые он должен был срочно сдать в «Атлас». В «Атлас»? загорелась Софи, да ведь я каждый номер этого журнала подкарауливаю в библиотеке! Они тут же взялись за дело, и, хотя Софи уверяла, что ее английский далек от совершенства, Ханс изумился, с какой легкостью она компоновала фразы, подбирала эпитеты и допускала смелые, но разумные поэтические вольности, напоминая ребенка, который управляется с различными предметами, руководствуясь исключительно смекалкой. Наблюдая, как жадно она перечитывает тексты, с каким упоением задерживается на сложных пассажах, как шепчет и шепчет отдельные строки, Ханс загорелся новой идеей, наполнившей его бодростью и вдохновением.

Через несколько дней он прислал ей записку, умоляя под любым предлогом немедленно прийти к нему на постоялый двор. Вскоре Софи явилась в сопровождении Эльзы и прошла в комнату Ханса, оставив горничную развлекать Томаса. Едва она открыла дверь, как он бросился к ней, поцеловал, усадил на стул и попросил закрыть глаза. Когда она их открыла, на коленях у нее лежал пробный оттиск журнала «Атлас». Увидев под одним из переводов свое имя рядом с именем Ханса, она рассыпала листы, как будто обожгла ими руки. Но ты не должен был, не нужно было! пробормотала она, одновременно радостно и нервно. Отчего же не нужно? улыбнулся он, если твоих переводов здесь почти половина! Но как ты это устроил, как? не понимала она. Очень просто, ответил Ханс, я написал в издательство и сообщил им имя соавтора переводов, что совершенно справедливо, разве нет? или ты хочешь сказать, что не рада? Софи продолжала качать головой и протестовать, а сама уже скидывала нижние юбки и закончила тем, что уселась к нему на колени, полностью обездвижив на стуле. Они приподнимались и опадали, вжимаясь друг в друга, с перекошенными лицами, но без единого звука. Едва они немного отдышались, Софи поправила юбку и подняла с пола пробный экземпляр журнала. Ханс налил ей воды.