Не в защиту Байрона или Шелли, задумчиво заметила Софи, но я предлагаю судить о стиле поэта, принимая в расчет риторику его предшественников. Я имею в виду, что риторика чем-то похожа на маятник, не так ли? бывают такие фазы, когда будничная и литературная речь словно противостоят друг другу, как в случае Мильтона и Шекспира, но лишь до тех пор, пока этот особый, поэтический язык не превращается в вычурный и не утрачивает силу, как, скажем, у Поупа, и тогда поэзия снова приближается к разговорному языку, как в некоторых стихотворениях Кольриджа и Вордсворта. Я думаю, что движения маятника имеют свои благоприятные фазы, и поэту, у которого есть слух, необходимо чувствовать, в какой из них поэзия пересекает его собственный язык. Эту мысль, восторженно прокомментировал Ханс, нам следует включить во вступление. Пожалуй, это своего рода равновесие, продолжала Софи, и, возможно, сейчас как раз один из таких моментов, поэтому Вордсворт прав. Нам в Германии, кивнул Ханс, этого тоже очень не хватает. Мы вечно гонимся за чистотой, что весьма прискорбно. Поэзия, добившись идеальной чистоты, становится пуританской; для меня истинный лиризм заключается как раз в противоположном, в… как бы это сказать… в эмоциях, начисто лишенных чистоты. Именно это мне нравится в современной английской поэзии: ее неприлизанность. Как ни высок ее полет, она никогда не теряет доверия к тому, что может предложить ей обыденная реальность, ведь ты помнишь: «the fancy cannot cheat so well» [96] . Поэтому (продолжал Ханс, перелистывая страницы) напоследок я оставил своего любимого Китса. Мне очень хотелось перевести его вместе с тобой, начиная с «Оды соловью». Немецкого поэта соловей бы не устроил, он счел бы его слишком ничтожным и настроил бы свой слух на космос или как минимум на какую-нибудь грандиозную вершину.

Софи продекламировала «Оду соловью». Какое-то время Ханс сидел молча, прикрыв глаза, пробуя звучание этих строк на неродном для них языке. Потом попросил как можно медленнее прочитать последнюю строфу. «Forlorn!», снова нежно пропела она, «the very word is like a bell / to toll me back from thee to my sole self…» А Ханс в это время записывал свой вариант перевода, который Софи немедленно прочла:

Софи прочитала перевод. Затем над словом «затихает» написала «исчезает» (звучит более необратимо, пояснила она и закинула ногу на ногу), над словами «нет музыки» написала «умолкла музыка» (немного нарушается ритм, сказала она, скидывая одну туфлю, но так вернее, потому что музыка умолкает, как птица) и «утопает» вместо «умирает» (для лучшего восприятия диалога с ручьем, прокомментировала она, роняя вторую туфлю). Но песня действительно «умирает», возразил Ханс, разглядывая ее ступни, мы принесем в жертву важный нюанс, ведь в этом стихотворении соловей не просто улетает, он в определенном смысле умирает. Хорошо, согласилась Софи, облизывая губы, а если нам попробовать что-то другое, более мрачное? Не знаю, может быть, задумался Ханс, прикусив губу. Софи продекламировала измененную строфу. Мне нравится, кивнула она, вставая из-за стола, хотя в таком варианте поэт как будто рад, что сон прошел, и, прощаясь с соловьем, как будто его предает: прощай! лети! я уже проснулся, и ты не сможешь обмануть меня, я знаю, что ничто не длится веч-но. Верно, улыбнулся Ханс, глядя, как она к нему приближается, но разве не то же самое говорит Китс? Не знаю, засомневалась Софи и встала перед Хансом, мне было бы понятней, если бы он пожалел о том, что чары соловья развеялись. Тут просто нужно решить, возразил Ханс и отодвинулся на стуле от стола, звучит ли досада в словах «фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет…»: какая жалость, что фантазия не может обманывать нас вечно! или это сказано с гордостью: тебе меня не обмануть! того, кто только что очнулся. Верно! согласилась она, поглаживая ногу Ханса, то же самое относится к «deceiving elf», к обманчивости фантазии, что несут в себе эти слова: упрек или ностальгию? Мне кажется, ответил Ханс и раздвинул ноги, что Китс простился с иллюзиями, он был болен и знал, что его ждет, у него почти не оставалось времени, и он хотел спуститься с небес на землю и побродить по ней, сколько осталось; я думаю, именно этого хочет человек, одолеваемый чахоткой. Может быть, кивнула Софи, подбираясь к его паху, и все же! какое прекрасное и двусмысленное стихотворение! я думаю, именно потому, что он знал о близкой смерти, ему хотелось вообразить себе голос более долговечный, чем его собственный, попытаться уйти от своей участи, улететь вместе с соловьем, как если бы соловьем была сама поэзия. «Thou wast not born for death, immortal Bird!» [98] , вечно поющая птица. Знаешь что? сказал Ханс, расстегивая ремень, пожалуй, верны оба прочтения, потому что, с одной стороны, Китс, наверно, думал: как прекрасно было бы жить в фантастическом мире, где нет смерти и можно петь вечно! почему бы не отгородиться от боли этой фантазией? а с другой стороны, он думал: с каждым днем я страдаю все сильнее, мой недуг развивается, во время пения из горла хлещет кровь, так как же мне поверить в бессмертие соловья? я не могу больше обманывать себя, прощай, лети, а я побуду здесь, внизу, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.

В комнате наступила печальная тишина: вечерний свет дрожал где-то около без пятнадцати семь.

Побуду здесь, внизу, повторила Софи, опускаясь на колени, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.

По какой-то причине, представлявшей собой нечто среднее между сословной застенчивостью и персональной скрытностью, Ханс почти не рассказывал Софи ни о шарманщике, ни о пещере. Когда он впервые упомянул своего друга, Софи не сразу поняла, что речь идет о том чумазом старике, хозяине черной собаки, который крутит ручку облезлой шарманки где-то на углу Рыночной площади. Кто? этот? удивленно переспросила она, а что в нем особенного? он здесь уже сто лет околачивается. Заметив, что Ханс слегка обиделся, она стала просить его познакомить ее со стариком. Сначала он отнекивался, частично от стыда (заставлявшего его чувствовать себя мерзавцем), частично из-за страха, что не вынесет, если Софи, как и все остальные, поведет себя со стариком высокомерно. Но, в конце концов уступив ее уговорам, он решил рискнуть. В глубине души он уже несколько месяцев хотел и боялся их познакомить. Если не считать Альваро, шарманщик был его единственным другом в этом городе, и, конечно, Софи должна была его знать. Да и сам старик к тому времени знал о Софи почти все. Наконец как-то в полдень, в одну из жарких июльских сред, Ханс организовал эту встречу и мысленно перекрестился. Софи должна была уйти из дома под предлогом закупки у галантерейщика нескольких катушек ниток и нескольких мотков ангорской пряжи и ожидалась вместе с Эльзой где-то ближе к обеду.

Рыночная площадь бурлила. Дети возвращались из школы, женщины прогуливали яркие краски своих развевающихся на ветру одежд, мужчины возрождали к жизни таверны. Ветряная башня, расстелив на мостовой свою перпендикулярно переломленную тень, нацеливала в небо обе часовые стрелки, которые как будто готовились проткнуть мембрану времени и умчаться прочь, подобно двум настоящим стрелам. Ханс в нетерпении коротал время, играя с Францем, а тот пытался укусить носок его сапога. На тарелке шарманщика красовалось только три монеты, две из которых положил Ханс. Узнав наконец плывущий в толпе зеленый зонт, Ханс обернулся к шарманщику и попросил его сыграть аллеманду. Тот кивнул и уже переключил цилиндр, но вдруг поднял голову и воскликнул: Аллеманду, нет, лучше вальс. Почему вальс? удивился Ханс. Не будь таким недотепой! улыбнулся старик, потому что вальс более дерзкий!

Софи! Эльза! торжественно объявил Ханс, это мой друг, господин шарманщик. Старик поклонился, взял двумя пальцами руку Эльзы, коснулся ее губами и произнес: Очень приятно. Затем то же самое он проделал с рукой Софи и добавил: Давно мечтал познакомиться с вами, сударыня, мне много рассказывали о вас, и вижу, что без преувеличений. Заметив, что Ханс занервничал, шарманщик пояснил: к вашей семье в Вандернбурге всегда относились с большим почтением! Софи, сбитая с толку благородными манерами старика, столь не вязавшимися с его внешностью, отдала Эльзе зонт, слегка склонила голову набок и возразила: Напротив! это для нас большая честь, и должна вам признаться, сударь, что в последнее время тоже слышала о вас немало лестных слов.

Наступила тишина, показавшаяся Хансу неловкой, Софи — занятной, шарманщику — абсолютно восхитительной. Все поглядывали друг на друга, отводили глаза и не знали, что сказать. Ханс нервно откашлялся. Шарманщик прищелкнул языком и воскликнул: Фу-ты ну-ты! какой же я невнимательный! прошу извинить меня, сударыни! одним словом, это существо, которое отдыхает внизу, у ваших ног, это мой защитник Франц, Франц! встань и поприветствуй дам. Ханс провел рукой по лицу и подумал: нет, добром это не кончится. Но Софи, явно очарованная стариком, весело засмеялась и погладила пружинно вытянувшегося на земле Франца. Очень приятно, господин Франц, сказала она. Франц поднял на нее свои глаза-озера, нахмурил поджаристые брови и снова погрузился в дрему. Это очень воспитанный пес, объяснил шарманщик, просто он экономно расходует силы.

Перед тем как расстаться, Ханс, Софи и шарманщик еще немного поболтали, как болтают при случайной встрече старые знакомые. Завершая беседу, старик церемонно пригласил Софи к себе в пещеру. В мою скромную пещеру, уточнил он, где в это время года весьма прохладно. Софи простилась с ним, пообещав приехать. И Ханс заподозрил, что она собирается выполнить свое обещание. Когда Софи обернулась к Эльзе, чтобы взять служанку под руку, Ханс увидел по ее лицу, что она приятно провела время и что шарманщик ее чем-то заинтересовал.