Подумай хорошенько, сказал он, если мы будем делить работу не от случая к случаю, а как два партнера, то проведем чудесное лето. Мы сможем насладиться чтением и совместной работой, а заодно приобретем отличный повод встречаться здесь, у меня. Прятаться лучше не слишком усердно, лишь в пределах необходимости, мы об этом уже говорили: чем естественнее мы будем себя вести, тем меньше вызовем подозрений. Когда слишком стараешься укрыться от чужих глаз, только нагоняешь таинственности. Заметь: и в книгах, и в постели наши вкусы совпадают, что может быть прекрасней? Софи вяло отмахнулась, почти уступив: Что прятаться не надо слишком рьяно, с этим я согласна, и хоть и не знаю, чем все это кончится, но так, наверно, будет лучше. А что касается отца, то посмотрим, сейчас даже думать об этом не хочу. Руди скажет «да», об этом я позабочусь и представлю дело так, будто… короче, он скажет «да». Если честно, то больше всего я сомневаюсь в себе самой, в своих способностях, в том, как отнесутся ко мне в «Брокгаузе», в самом «Брокгаузе»! (про это даже не начинай! возразил Ханс, в издательстве видят то, что видят: твои переводы, они хороши, а их интересует только это), ну хорошо, допустим, я благодарна тебе за твою убежденность, похоже, что ты веришь в меня больше, чем я сама в себя верю, но, Ханс, постарайся понять: дело не только в этом, есть и другое! я даже сомневаюсь, что мужчина может в это вникнуть: я знаю, что тебя в издательстве оценивают по твоим переводам, а на меня они будут смотреть как на переводчицу, и тут есть маленькая, но неприятная разница: как я смогу убедиться в том, что их взгляд на мои переводы беспристрастен? ведь у меня нет никакого опыта, я слишком молода и я женщина! как я смогу быть уверенной, что меня воспринимают всерьез? и, что еще важнее, как мне убедиться в том, что спросят с меня максимально строго? (дорогая, вздохнул Ханс, ты все усложняешь, все гораздо проще: если их устроят результаты, тебя примут, если нет, тебе откажут, а что касается строгости спроса, то тут ты права, я предложу им оплачивать нашу работу раздельно: мой гонорар пусть отправляют мне, а твой тебе, тогда ты избавишься от всяких сомнений), нет, нет, Ханс, об этом не может быть и речи! (именно так! иначе и быть не может!), я тебя серьезно прошу! (напрасно, друг мой!), послушай! ты сошел с ума! я живу на деньги отца, но ты, ты что будешь делать? как ты проживешь на половину гонорара? (мне удалось скопить пару талеров, а кроме того, посчитай хорошенько: это не будет половина, потому что вдвоем мы сможем переводить почти вдвое больше, и если распределим работу с умом, то она будет для меня почти такой же прибыльной, как раньше), Ханс, Ханс, ты ужасный, просто ужасный, я тебя люблю, и когда-нибудь мне придется горько пожалеть, одним словом, я не буду спорить о деньгах, не знаю, может быть, все так, как ты говоришь, но, ты меня прости, за переводы я не возьму ни гроша, иначе мы не договоримся, на это отец никогда не пойдет, довольно уж того, о чем мне придется его просить, ты только представь! дочь Готлиба и работает! невеста Вильдерхауса! как будто некому о ней позаботиться! ничего не выйдет, поверь мне, я поговорю с ним, и мне будет гораздо проще представить это как мое литературное увлечение, понимаешь? что-то вроде учебы, и тогда, возможно, он разрешит, и все получится, и я смогу приходить к тебе каждый день, и разговаривать с тобой на латыни, и мешать тебе работать, и (эй!) тискать тебя вот здесь (Софи, тебя ждут внизу!), и кусать тебя (ой-ой-ой!), и переводить с того языка, с которого ты захочешь.

Господин Готлиб оттянул ус, скрутил его в колечко и намотал на указательный палец. Затем положил трубку на раскрытый журнал и сокрушенно покачал головой. Девочка моя, сказал он, неужели ты не могла сначала со мной посоветоваться? Как только тебе в голову пришло учинить нечто подобное, даже не поставив меня в известность? вечная история! Господи Боже! Ну полно, отец, промурлыкала Софи, что вы расстраиваетесь? неужели вас огорчает, что ваша дочь развлекается невинными стихами? Ты прекрасно знаешь, возмутился господин Готлиб, что я никогда не запрещал тебе читать и изучать все, что тебе заблагорассудится, и не это меня огорчает, мне не нравится, что ты и господин Ханс (что я и господин Ханс — что, отец? пропела Софи), одним словом, это ваше литературное сотрудничество, как ты его называешь, ведь доченька, дорогая, тебе это кажется приличным? чтобы такая девушка, как ты, занималась какими-то издательскими делами! Отец, улыбнулась Софи, вы так говорите «издательскими дела-ми», как будто речь идет о преступлении! но проявите же чуткость, умоляю! или вы намекаете на то, что такая девушка, как я, должна сидеть дома и декламировать Kinder, Kuche, Kirche [89] ? вы хотите, чтобы я еще до свадьбы все мысли посвящала кухне и вашим будущим внукам? право, миленький папочка, ну перестаньте! я ведь знаю, что вы хороший! Я согласился бы уж и на то, вздохнул господин Готлиб, пытаясь приручить змейку своего уса, чтобы ты хоть изредка об этом вспоминала. Но если дело только в этом, то вы не беспокойтесь! воскликнула Софи, вкладывая в свои слова столько же чистосердечия, сколько иронии, в последнее время я только и думаю, что о свадьбе. Доченька, взмолился господин Готлиб, ответь мне честно, ну разве тебе не хочется создать хорошую семью? Смотря о чем мы говорим, отец, ответила Софи, если мы рассматриваем семью как неизбежную необходимость, то, пожалуй, не очень, но если мы говорим о потенциальной возможности, а я думаю, именно об этом мы и говорим, то зачем нам обсуждать ее именно сейчас? Но скажи, настаивал господин Готлиб, разве Руди не демонстрирует тебе ежедневно свою любовь? Отец, пошла на риск Софи, я опаздываю, мне пора переводить, и я говорю вам совершенно серьезно: если вы не позволите мне заниматься литературным трудом с господином Хансом, я запрусь у себя комнате и все равно буду переводить, уж этому, я полагаю, вы не сможете воспрепятствовать, и буду запираться каждый день, буду только есть, спать и переводить, и так до самого дня свадьбы! и стану бледной, чахлой и уродливой, и в день свадьбы все будут спрашивать вас, почему в столь счастливый день у вашей дочери такое лицо, и вам будет стыдно, что ваша дочь такая… такая страхолюдина, отец! миленький папочка! будьте хорошим! я в вашей власти и поступлю, как вы скажете, и, если вы так решите, я не выйду из дома до конца лета, вы будете довольны, и в душе я тоже буду довольна, потому что исполню свой долг и подчинюсь вашей воле, ах! Дочь моя, испугался господин Готлиб, не говори со мной так, не будь ко мне несправедлива (вы можете не сомневаться, я исполню любое ваше приказание, прошептала Софи и надула губы), только не говори мне, что я! (я верю в вашу беспристрастность, отец, продолжала она, поникнув головой), доченька! вразумись! я тебя умоляю! (жду лишь вашего приговора: каким бы он ни был, безусловно, он пойдет мне на пользу), но, Софи, если бы, по крайней мере, ведь я не хочу тебе запрещать! ты знаешь, что я всегда! (знаю, знаю, и глубоко вам за это благодарна, Софи похлопала глазами), так что ж? выходит, ничего нельзя поделать? (ой, папочка, вы такой чуткий! защебетала Софи, обнимая отца), дочка, девочка моя любимая (нет! я больше вас люблю!), ладно, ладно, послушай, нельзя ли, по крайней мере, чтобы вы переводили у нас дома? что в этом плохого? почему обязательно нужно заниматься этим на убогом постоялом дворе? (ах, отец, я уже вам объясняла, здесь мы все время будем отвлекаться, здесь слишком много народу: Бертольд, Эльза, визитеры, мои подруги, к тому же на постоялом дворе у господина Ханса подобрана необходимая библиотека, а это не шуточное дело, там уйма нужных документов и всевозможных словарей, представьте себе, как хлопотно будет таскать все это сюда каждый день, ну будьте же практичны, отец, не вы ли учили меня этому?), ладно, хорошо, я согласен, согласен, ты просто невыносима! но с одним условием, и строго тебя предупреждаю: оно категорически не обсуждается! (каким же, папочка? скажите!), тебя непременно будет сопровождать Эльза, и уходить, и возвращаться ты будешь только с ней, всегда в одно и то же время, и чтобы вы обе были здесь еще засветло, без всяких исключений (отец, как это обременительно! вы уверены? воскликнула Софи, лопаясь от счастья, вам кажется необходимым, чтобы бедняжка Эльза денно и нощно таскалась за мной по пятам? так-то вы доверяете своей дочери?), никаких, никаких! ни слова больше! или ты переводишь на постоялом дворе при Эльзе, или ты остаешься здесь, и мы больше этого не обсуждаем! (хорошо, как вы иногда суровы, отец! при Эльзином тщании — и столько часов! что ж, оставим все, как вы решили, дорогой отец, целую вас, я побежала.)

Рейхардт снял треуголку и вытер лицо тыльной стороной руки. Затем огляделся вокруг: во всем ряду жнецов остановился только он. Перерыв не объявляли уже несколько часов, но остальные работали как ни в чем не бывало. Неужели они вообще не устают? Или просто выслуживаются перед десятником? Ведь не может быть, чтобы у них совсем ничего не болело, не ломило плечи от стольких часов махания косой, не деревенело бедро от постоянных поворотов тела. Ведь не рухнет же мир и не улетучится пшеница, если они дадут немного роздыху ногам. Улучив момент, когда десятник отвернулся, Рейхардт опустил косу. Мозоли на руках горели, но ничто не причиняло ему столько страданий, как проклятая поясница. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Теперь он лучше понимал звук скребущего по земле металла, похожий на скрежет скрещенных шпаг. В юности от этого звука по телу бежали мурашки. Но постепенно он привык и даже стал находить в нем что-то приятное. А начинающие жнецы небось и теперь скрипят зубами. Но только не он. Он стойкий. Он не старый, он опытный. И вовсе не устал. Просто ему нужно перевести дух. Минут пять. Сущая пустяковина. Раньше он тоже не нуждался в передышках, но косил гораздо хуже. Вопреки тому, что воображают некоторые мускулистые кретины, в этом деле силища не нужна. Достаточно знать, на какой высоте стебля следует держать косу. Если резать слишком высоко, стебель получится короткий, и десятник будет орать. А если вести косу низко, почти у земли, усилий требуется гораздо больше, но почти никто не видит разницы. Уж не говоря о том, как некоторые держат косу! Полное отсутствие сноровки! Нет, опытом он любого переплюнет. Даже десятника. И эти люди будут учить его убирать пшеницу? На полевые работы, как и на любое дело, требуется время. По крайней мере, если делать все на совесть. Сам он любит делать на совесть. Поэтому и нужны ему пять минут, пять пустяшных минуток на отдых.

Не поднимая головы, синхронно двигаясь цепочкой к побелевшему солнцу, жнецы продолжали выкашивать горизонт.

По мере того как они продвигались, идущие за ними женщины собирали с земли колосья и вязали их в снопы. Грузчики кидали снопы на телеги и свозили на волах под навес. Рейхардт всегда старался подрядиться возчиком, потому что возить снопы гораздо легче, чем жать. Но на этот раз десятник сам подошел к нему сзади и похлопал по плечу: Ты! Рейхардт обернулся к десятнику с самым бодрым видом, стараясь скрыть, что еле жив от усталости. Неплохо поработали, а? сказал Рейхардт, обводя рукой вокруг и стараясь улыбнуться. Терпимо, ответил десятник, послушай, ты ведь здесь давно? Рейхардт весь напрягся и впился глазами десятнику в лицо, пытаясь угадать, ставят ли ему это в вину или в заслугу. Более-менее, ответил он в тон десятнику. Хочу тебя кое о чем попросить, продолжал тот. Все, что прикажете, облегченно заулыбался Рейхардт, я как раз собирался двинуться дальше, но, если у вас есть что-то другое… Отправляйся под навес, выбери самое лучшее зерно и отвези его на конной телеге в особняк Вильдерхаусов. Конечно, сударь, кивнул Рейхардт, будет исполнено! Вот и хорошо, сказал десятник и отвернулся. Господин десятник, окликнул его Рейхардт, я извиняюсь! Чего тебе, обернулся тот с таким видом, как будто у него отнимают время. Да нет, ничего, я извиняюсь, затараторил Рейхардт, просто я подумал, одним словом, оплатят ли мне эти часы? Какие? удивился десятник, которые ты потратишь на дорогу? нет, конечно нет, старик! речь идет об одолжении, а не о работе, я ведь не сомневаюсь в твоей доброй воле, или мне следует усомниться? Нет, конечно нет, господин десятник, поклонился Рейхардт, я просто спросил, потому что я-то, конечно, сделаю все, что прикажете, но в циркуляре говорится, что для перевозок… Десятник оборвал его смехом: Вижу, у тебя друзья в парламенте, что ж, обязательно буду иметь в виду. А теперь — марш за телегой! и давай, старик, пошевеливайся! да не забудь: не на волах, а на лошадях.

Заручившись наконец согласием господина Готлиба, они стали встречаться три раза в неделю во второй половине дня, чтобы работать на постоялом дворе под предполагаемым присмотром Эльзы. Каждый раз перед уходом Софи намеренно пила кофе в компании отца, стараясь оставить его в добром расположении духа. Они говорили о родственниках, о последних событиях в знакомых семействах, о предстоящей свадьбе, о забавных эпизодах из детства Софи, умилявших господина Готлиба. Около трех она целовала его в лоб и с рассеянным видом уходила. На улице Старого Котелка Софи появлялась в сопровождении Эльзы. Они заходили на постоялый двор вдвоем, но, выждав разумное время, Эльза потихоньку выскальзывала на улицу. Убедившись, что за ней никто не следит, она садилась в экипаж и отправлялась на собственное свидание. Уговор с господином Готлибом предусматривал их обязательное возвращение до того, как сторож закончит семичасовой обход. В семь тридцать они встречались у барочного фонтана. Это место было выбрано потому, что регулярное появление Эльзы на постоялом дворе в одиночку, да еще в одно и то же время, вызвало бы больше подозрений. Зная, что за ними следят, они старались не таиться, а, наоборот, вести себя как можно естественней, ибо только так и могли бороться со сплетнями. Хорошо, что сейчас лето, говорила Софи, иначе возвращаться пришлось бы намного раньше.

В течение тех четырех часов, которые они могли три раза в неделю проводить наедине, Софи и Ханс чередовали книги с постелью, ища друг друга в словах, читая тела друг друга. И так, постепенно, хоть и бессознательно, вырабатывали общий язык, интерпретируя то, что прочитали, переводя друг друга. Чем дольше они были вместе, тем чаще замечали, как много общего между любовью и переводом, между умением понять любимого человека и воссоздать текст, выразить стихи, написанные на чужом языке, и облечь в слова чужие чувства. Обе эти миссии представлялись им счастливыми и бесконечными, ведь всегда оставалось место сомнениям, неточно подобранным словам, ускользнувшим оттенкам. Еще они поняли, что никогда не смогут до конца постигнуть друг друга, ни в любви, ни в переводе. Образование, политические взгляды, особенности биографий выступали в роли фильтров. И чем больше они копались в этих различиях, тем больше возникало сложных ситуаций, препятствий и недоразумений. И все же объединявшие их межъязыковые и межличностные мосты продолжали расширяться.

Софи обнаружила, что во время близости с Хансом испытывает те же ощущения, какие посещают ее в процессе перевода. Казалось бы, ей отлично известно, что именно она хочет сказать, к чему стремится. Но постепенно эта уверенность начинала улетучиваться, оставляя место лишь восторженному, необъяснимому интуитивному чувству, которому она отдавалась, не думая о результате. Иногда ее посещало озарение, вспышка света, в которой она могла видеть то, что искала: конечный смысл, точное звучание, верное слово. Тогда она закрывала глаза, и ей казалось, что ей вот-вот удастся объять огромную сферу, удержать ее в руках и полностью постичь. Но как раз в тот момент, когда она была близка к вершине и собиралась написать об этом Хансу или заговорить с ним с этой высоты, мысль ее вдруг рассыпалась, сфера выскользала у нее из рук и разлеталась на тысячи кусков. И хотя Софи понимала, что никакой душевный трепет, никакие стихи нельзя передать другими словами, ибо такое слияние недостижимо, все же единственное, чего ей всегда хотелось, закончив, — начать все сначала.

В намерения Ханса, частично совпадавшие с еженедельными заданиями редакции, входила работа над современными европейскими поэтами, хотя неосуществленную мечту о поэтической антологии, на которую Брокгауз не был готов по коммерческим причинам, он не оставлял. «О скольких странах идет речь?», как-то поинтересовался в своем письме редактор. «О стольких, сколько осилим», не задумываясь, ответил Ханс. «Пришлите нам пробную подборку», не без иронии, судя по всему, ответил редактор, «тогда и поглядим». Но Ханс был уверен, что, заручившись терпением и поддержкой Софи, он все-таки добьется выхода сборника в свет.