Софи понимала, что Хансу непривычно задавать подобные вопросы, и решила быть частично откровенной. Послушай, сказала она, я не люблю Руди и не собираюсь обманывать на сей счет ни тебя, ни себя, это бесполезно. Но я никогда не противилась этой свадьбе. Руди меня боготворит, а сама я с каждым днем отношусь к нему все с большим уважением, конечно, он не предел мечтаний, но многие и тем похвастаться не могут. Одним словом, если отбросить пустые фантазии, такое замужество обеспечит любое будущее, а кроме того, порадует моего отца и решит наши материальные проблемы. Я не искала внимания Руди, и сначала он был мне совершенно неинтересен. Но отец все чаще его приглашал, потом он стал приходить в Салон. А одна-жды признался мне в любви и сказал, что лишь по этой причине ходит в наш дом (ну что ж, подумал Ханс, не мне его осуждать), я не слишком серьезно отнеслась к его словам, но он поклялся, что будет ходить к нам до тех пор, пока я не отвечу ему взаимностью или не перестану пускать его на порог, чего делать я, естественно, не собиралась. Время шло, иногда, представь, все происходит как-то очень буднично. Я не говорила ни да ни нет, позволяла ему петь себе дифирамбы, отец уговаривал меня рассмотреть его предложе-ние, а сама я стала чаще задумываться о наших финансовых трудностях и о том, что все равно никогда никого не любила. Конечно, многие мужчины привлекали мое внимание и я с ними тайно встречалась, но никто из них не вызывал во мне восхищения. Ни один не казался мне достаточно тонким или умным, наверно, из-за моего подросткового высокомерия. В конце концов я решила, что не буду никого любить, просто выйду замуж за богатого и заботливого. Можешь называть это конформизмом, но для меня это здравый смысл. Руди пообещал, что, если я стану матерью его детей и хорошей женой, он никогда не будет препятствовать моей учебе, занятиям музыкой и путешествиям (но разве ты не можешь, удивился Ханс, рассчитывать на замужество совсем другого рода?), я не гонюсь за иллюзиями, меня интересуют факты, женщины часто путают любовь со своими ожиданиями. Руди, по крайней мере, молод и привлекателен (да? неужели?), конечно! а ты разве слепой? наверное, он кажется тебе не слишком утонченным, зато он уважает мои взгляды и проявляет столько терпения и настойчивости, сколько никто другой не проявлял (расскажи мне, как ухаживал за тобой господин Вальдерхаус? что он для этого делал?), ну как ты понимаешь, заваливал подарками, приглашал на обеды и все прочее, но особенно одолевал меня письмами. Его письма были такими страстными, что я ему даже завидовала, мне хотелось влюбиться вот так, как он, влюбиться его любовью. Он рассказывал мне, какой я ему представляюсь, и, странное дело, чем больше достоинств он во мне находил, тем меньше я узнавала себя в его описаниях. Признаться, я стала использовать его письма, чтобы понимать, как с ним себя вести, и не надо делать такого лица, Ханс! Мне было безразлично, я прекрасно знала, что мужчина, рисуя портрет возлюбленной, всегда вкладывает в него свои собственные желания. А теперь я прошу тебя, пожалуйста, оставим этот разговор и просто насладимся доброй вестью. Я не выйду замуж до декабря, сейчас только это и важно.

Важно то, говорила Эльза, стоя возле кабриолета, что будет потом, понимаешь? у нее есть будущее, и какой ей резон пускать его коту под хвост. Тебе не кажется, спросил Альваро, продолжая ее удерживать, что они прекрасно ладят? Не думаю, ответила она, подавая кучеру знак, чтобы он еще немного подождал, ведь это твой друг, ты сам-то что думаешь? Однажды он вернется туда, откуда пришел, а барышня останется с кучей проблем. Сомневаюсь, возразил Альваро, кроме того, хочу тебе еще раз напомнить, что это касается только их двоих. Ошибаешься, возразила Эльза, это касается не только их двоих, но и всего дома, включая тех, кто в нем работает. Странно, улыбнулся Альваро, вдруг ты заговорила так, словно тебе не безразлична судьба этого дома.

Эльза наклонилась, торопливо его чмокнула и сказала: Мне пора, а то опоздаю к фонтану.

Шаги, движение, стойка, танцуем в паре, поворот, быстрее, живо, меняемся местами, переход, снова в паре, талия, рука, хорошо, ступни ближе друг к другу, и раз-два, раз-два-три, уже лучше, руки, подожди, не так, теперь не важно, поживей, плечи, какой ты неуклюжий! просто удивляюсь! на каблук и остановились, скрестили и меняемся местами, не беги, в ногу со мной, я тебя жду, ты за мной следишь? вверх, наклон, поворот, секундочку, что ты делаешь…? Эй, ты куда?

Вальс определенно был придуман не для Ханса.

Танцующие в «Зале Аполлона» видели, как прямо посреди танца он ушел с танцевальной площадки и как Софи, не прекращая смеяться, последовала за ним. До этого их видели рядом в гуще кадрили, и многим бросилось в глаза, что она, отменная танцовщица и барышня вполне строгого нрава, позволила себе увлечься нашептываниями этого чужака и грубо сбивалась с ритма. Ханс и Софи взбежали по мраморным ступеням, прошли по галерее и сели за свободный столик под большой газовой люстрой в форме виноградной лозы. Никогда Софи не позволяла себе такого на публике, на виду у всех. Но никогда ей не было так безразлично, что подумают о ней другие, целое лето стало ее танцевальным залом, и она не собиралась покидать его до самого закрытия. И хотя положение ее с каждым днем становилось все более уязвимым, душевный подъем обеспечивал ей ощущение полной неуязвимости.

Разгоряченная вальсом и крепким коктейлем, Софи рассказывала Хансу о последнем письме Руди. После некоторого сопротивления он согласился перенести свадьбу и, казалось, даже поверил в то, что новая дата больше подходит для такого эпохального события. Что же касалось всего остального, то, слегка приободрившись, благодаря литературным ухищрениям Софи, которыми она обильно уснащала свои письма, Руди подтверждал, что любит ее, как прежде, и гордится организаторским талантом своей невесты, который является залогом успеха всей предстоящей церемонии. Все это не было ложью, но не было и правдой: на самом деле Руди долго демонстрировал, что его чувства задеты, переходил от тона оскорбленного самолюбия к сентиментальным мольбам. На несколько дней он прервал поток отправляемых по почте подарков, но, убедившись, что Софи об этом даже не упоминает, раскаялся в своей мстительности и удвоил количество подношений. Софи хорошо знала его характер и догадывалась о его душевных терзаниях. Поэтому, точно так же как она сожалела о том, что не может открыть ему свое истинное душевное состояние, сожалела она и о том, что не может объяснить Хансу, как сильно страдает Руди: в глазах друг друга оба являлись моральными самозванцами.

Табачный дым, поднимавшийся от столов, ореолом закручивался вокруг шляпы Альваро, бродил по ее полям, как привидение по карнизу, взбирался вверх по тулье и, дрожа, таял среди светильников. Кафе «Европа» как-то сразу заполнилось народом, словно посетители только ждали какого-то тайного сигнала, чтобы всем скопом ринуться в двери. Альваро закончил проверку банковских счетов, заказал горячий шоколад и теперь перелистывал старый номер «Diario de avisos» [128] . Ханс допивал шестую за день чашку кофе и рассеянно следил за причудливыми выходками дыма. Альваро совсем недавно простился с Эльзой, Ханс пришел со свидания с Софи. Оба никогда не упоминали этих одновременных встреч, но не из недоверия друг к другу, а лишь из чувства такта. Мои отношения с Эльзой, думал Альваро, ни при каких обстоятельствах не могут привести к серьезным последствиям. Софи другое дело, тут все гораздо сложнее. И он не знал, как лучше себя повести, чтобы помочь Хансу, продолжать, как и прежде, отмалчиваться или все-таки затеять об этом разговор.