Так и есть. Это была их небольшая домашняя легенда: «Одиссея» Гомера, изданная в Париже в 1897 г. на японской лощеной бумаге. Кругом были иллюстрации, выполненные в красном или черно-белом стиле. Женя с детства знала, что эта книга у них есть. И мама, по ее словам, ее подарила учительница литературы Анна Андриановна. Правда, она давно умерла, и спросить у нее что-либо не представлялось возможным.

Женя с интересом посмотрела на массивную коричневую обложку. На ней проступал рисунок богини Ники без головы; знаменитой Ники Самофракийской. С обратной стороны обложка была покрыта разноцветными узорами вроде павлиньего хвоста. Дальше шло страниц пять пустых: видимо, в книгах того времени их было принято оставлять для замёток. Они были пустыми, но с грязноватыми разводами.

Далее шёл титульный лиц. Обложка с надписью L’Odyssee. Далее шла гравюра с изображением сирен вверху карандашом была выведена французская надпись «Жюли Лежан». Кто такая Жюли Лежан, Женя понятия. Но ей очень хотелось верить, что некто написал ее до Первой мировой, ещё в том мире.

Впрочем надпись была не очень разборчивой. Ее можно было пончть и как «Жюйе лежан» — «Легендарный июль». Так что. существование таинственной Жюли Лежан в 1897-м или 1900-м году тоже само по себе было под вопросом.

Женя улыбнулась, подумав о том. что есть интересное выражение «довоенный мир». Это мир до Великой Отечественной войны: скажи — любой поймет, о чем идет речь. Интересно, а как тогда назвать мир до Первой мировой? Мир, где еще правят кайзер и Николай II; где еще есть на картах Австро-Венгрия и жив эрцгерцог Франц-Фердинанд, где по Парижу под зонтиками от Солнца гуляют Гумилев и Ахматова и говорят об акмеизме? Как тогда назвать этот мир? И почему под «довоенным миром» понимают все мир 1941 г., а не тот мир? Мир, где выражение «Ваше Сиятельство» или «Ваше Превосходительство» было нормой, где немецкого канцлера причудливо звали не какой-нибудь Гитлер или Брандт, а Бернгард фон Бюлов или Леопольд фон Каприви (Женя почему-то запомнила эти необычные и, как ей казалось, очень красивые аристократические имена), где фыркали бензином первые автомобили, а дамы спешили к Эйфелевой башне в шляпках и платьях из кримпленовой ткани. А в России… Женя вдруг представила маленькую удочку с деревянными домиками, убегающую вниз от старой церкви и утопающей в цветущих вишнях. По ней шли мужчина в сером костюме с котелком и тросточкой и дама в легком платье и перчатках. Впрочем, всем это, может, было и не так… И Женя вдруг вспомнила, улыбнувшись, стих Ахматовой;

Чтоб посланец давнего века

Из заветного сна Эль Греко

Объяснил мне совсем без слов,

А одной улыбкою летней,

Как была я ему запретней

Всех семи смертельных грехов.

Впрочем, может, все это было вовсе и не так. Но книга, подлинная книга из Парижа 1897 года. лежала перед ней Между лощёных страниц лежали сухие листья, зачем-то вложенные в дорогую книгу. Женя вдруг задумалась над тем, кто и зачем их положил в такую книгу. Мать говорила, что это она сушила когда-то гербарий. Но с чего вдруг ей понадобилось сушить гербарий в такой дорогой книге, Женя понятия не имела.

Пригубив кофе, Женя стала листать книгу: для чтения ей нужно было надевать очки. Книга была написана не стихами Гомера, а прозой. Похоже, это был пересказ «Одиссеи» или что-то в этом роде. Пересказ для кого? Для подростков? Или детей? Выходит, это был не Гомер, а зачем-то упрощенный Гомер? И кому тогда принадлежала эта книга?

Женя знала, что в доме есть ещё одна странная книга. Это были мемуары маркиза д’Аржансона на французском языке, изданные в Париже в 1858 года. Дата была написана еще римскими цифрами, и мне пришлось помучиться, чтобы перевести ее в арабские, Вернее, это был, кажется, 5 том его воспоминаний: письма. Я полистала страницы: некоторые из них даже не были разрезаны после типографии.

Происхождение этой книги было ещё необычнее. По словам матери она студенткой проходила практику в университетской библиотеке. Там выбрасывали на помойку части старых книг. Одну из них мать якобы и подобрала, принеся домой. Конечно, в той библиотеке правда стояли шкафы дореволюционных книг. Но чтобы вот так вот их выбрасывать…. Женя никогда не видела такого.

«Интересно, что в 1858 году даты издания книг писали римскими цифрами, а в 1897 году уже арабскими. И нам об этом ничего не рассказывают на истории!» — подумала Женя.

Родной дом казался Евгении наполненным тайнами с самого раннего детства. И книги были только одной маленькой частью его секретов. В шкафах стояли отдельные тома Всемирной литературы, собрание сочинений Купера и ещё какие-то редкие книги советских времён. На вопросы о том, откуда они появились, мать неизменно отвечала, что их достала соседка тетя Тоня, работавшая в книжном магазине.

Достала так достала — хорошо. Да только вот была она неграмотной и какой-то блаженноверующей: из тех, кому Божья Матушка является и муж умерший в виде голубка прилетает. Я была у неё дома. Какие там книги — иконы кругом, увешанные гирляндами, весят. Жене было лет десять, когда я зашла к ним в гости, а ее внук Димка зловеще прошептал.

«Хочешь, сатанинскую музыку поставлю? Настоящая, адская!»

«Ну, поставь», — пожала плечами девочка.

Он поставит пластинку с какой-то завывающей музыкой. «Укууу… ви-виииии-ви». Тогда я посмеялась.

«Это что, ад?» — Женя посмотрела с удивлением на обилие икон.

«Ад! — ответил серьезно Димка. — Сатанинский марш!»