Ставрос увидел, как что-то взметнулось в темноте, но, только когда это что-то со всей силы ударило Панайоту по щеке, он понял, что это его собственная рука. Панайота отскочила назад, споткнулась о камень, потеряла равновесие и упала на мягкий песок.

Ставрос бросился к ней. Как он мог такое сделать? Панайота не отнимала рук от лица, и он забеспокоился. Она прикрывала и один глаз. Неужели он в беспамятстве ударил бедняжку в глаз? Ох, боже мой! Акис с него шкуру сдерет.

– Йота му, мне так жаль. Любимая, умоляю, прости меня.

Девушка смотрела куда-то в одну точку, прижав ладонь к щеке и закусив вишневые губы. Широко распахнутые угольно-черные глаза, казалось, занимали все ее узкое, длинное лицо.

– Панайота, любимая, прости меня. Я не понимаю, как такое случилось. Пожалуйста, дай я посмотрю.

Панайота медленно отвела руку от щеки и подняла голову. В темноте ничего не было видно. Ставрос, все это время задерживавший дыхание, наконец выдохнул и коснулся щеки девушки. Она горела огнем. Он поцеловал то место, куда ударил. Непонятно было, злилась Панайота или плакала. Его правая ладонь, с загрубевшей от весел кожей, опустилась от щеки к шее и дальше – к вороту ее бело-розового платья с лентами-завязками. Панайота снова закрыла глаза и продолжала грызть губы, но, кажется, противиться не собиралась. Когда давеча Ставрос думал, что еще чуть-чуть и он не выдержит, вот этого-то у него и в разуме не было. Его даже мысль такая не посещала, чтобы до свадьбы заниматься этим с кем-то, кроме тех женщин из Хиотики. И уж тем более с Панайотой, дальше поцелуев с которой он и мечтать не смел! И вот теперь вдруг эта девушка лежала под ним.

Фонари на вытащенных на берег лодках погасли, все гости разбрелись по улочкам Айя-Триады. Должно быть, уже началось представление в Цирке чудес. В темноте позади валуна они были совершенно одни; Панайота лежала зажмурившись, как набитая соломой кукла.

– Любимая моя, родная, Йота му…

Внутренняя сторона бедер, покрытых юбкой из жесткой, как бумага, тафты, была невообразимо белой и нежной. Даже ноги женщин в Хиотике, носивших шелковые чулки, не сравнились бы с этими; а между тем девушка его все еще не оттолкнула. И в эту самую секунду Ставрос впервые подумал о том, что совсем скоро его может настичь смерть, когда он будет переходить через горы или же пересекать пустыни. Конечно, солдат никогда не забывает о смерти, но до того момента Ставрос даже не представлял, что это может случиться с ним на самом деле. И только в его мозгу вспыхнула эта мысль, как вспыхнули и сотни искр в его паху, он схватил Панайоту за плечи, как хватаются за жизнь, и с силой вошел в ее глубины.

Луна лила свой свет на темные воды залива, Катина дремала на балконе, ожидая возвращения дочери. И хорошо, что дремала, а не то увидела бы, как ее драгоценная девочка, над которой она так тряслась, бредет через площадь, неуклюже расставив ноги, как недавно прошедшие обрезание мальчики, и растревожилась бы. Не спи она, заметила бы, что розовые ленточки, десятками которых она собственноручно усмиряла сегодня непокорные черные локоны Панайоты, развязались, а многие и вовсе потерялись. По странной походке дочери она бы догадалась, что у той под тафтовой юбкой ничего больше и нет, но чего ей никогда было не узнать, так это того, что испачканное в крови белье Панайота, улучив момент, выбросила с лодки в темное море.

Не спи она, увидела бы, как Панайота, даже не попрощавшись с проводившим ее до площади Ставросом, завернула на улицу Менекше и заплакала, прислонившись к стене дома напротив, как при виде подбежавшего к ней Мухтара на лице ее, по которому стекали дорожки слез, на мгновение появилась улыбка, и, быть может, в тот момент Катина заметила бы поразительное сходство между дочерью и той европейкой, что прошлой весной точно так же плакала, прислонившись к той же самой стене.

Однако Катина Ягджиоглу дремала, лежа на диване на балконе, и ничего этого не видела.

Не знала она и того, что тот поезд на Афьон, печальный гудок которого слышала, когда на следующий день, проснувшись на рассвете, шла на набережную в пекарню Закаса, чтобы купить дочке лепешку катмер на завтрак, увозил Ставроса прочь из этого пропахшего розами города, увозил навеки. Лишь, сама не зная зачем, прочитала молитву, смотря на холмы, отливавшие зеленью под свежими, яркими лучами первого летнего солнца.

Сквозь открытые окна поезда, все скорее уносившегося в сторону гор, внутрь залетали золотистые пылинки, а ехавшие в вагонах третьего класса молодые парни ерзали на деревянных сиденьях, охваченные Великой идеей, от которой закипала кровь. А Панайота, с забившимся от пролитых слез носом, ворочалась на своей узенькой кровати, – ей больше незачем было просыпаться. На ярмарке в Айя-Триаде она потеряла не только Ставроса – она потеряла ту любовь из легких прикосновений. Зажмурившись, она отвернулась к стене.

– Эдит-ханым готовы? Я заходить не буду. Будь добр, Христо, сообщи ей, что я пришел.

Управляющий Христо, со своей обычной степенностью и ничего не выражающим лицом, по которому ни за что не прочесть, о чем он сейчас думает, проводил Авинаша Пиллаи в ярко освещенную прихожую и скрылся за лестницей. Авинаш осмотрел со всех сторон зеркало в позолоченной оправе, вешалку и даже стоявшую у двери подставку для зонтов – он искал щетку для одежды. Хотя от самой мечети Хатуние он ехал сюда в закрытой карете, его голова, волосы и только что сошедшая с болванки фетровая шляпа с атласной лентой все равно успели покрыться городской пылью. Ничего не найдя, он отряхнул плечи рукой и вынул из кармана фрака часы на цепочке.

Уже без пяти семь. Опаздывают. Авинаш нахмурился.

Он договорился, чтобы их отвезли на одной из принадлежавших консульству машин, но зимой да по плохой дороге до Борновы им добираться никак не меньше часа. Между тем гостей новогоднего торжества в особняке Томас-Куков просили быть в восемь часов. В девять уже начнут подавать угощения.

Она что же, назло ему это делает?

Он посмотрелся в зеркало: поправил шляпу и бархатный шейный платок, сочетавшийся с лацканами его зеленого фрака, стряхнул прилипшие к фалдам пылинки, пригладил свеженапомаженные усы. На этом новогоднем балу соберутся все самые важные персоны Смирны: и коммерсанты-левантийцы, и европейцы, и высокопоставленные офицеры, и богачи из местных, – Авинаш никак не мог себе позволить прибыть на такое мероприятие с опозданием. Он вообще старался никуда не опаздывать, а вот Эдит его стремление к пунктуальности уважать не желала.