«Не мистифицировать…», — напомнила себе Ксюша и, подойдя к странной девочке, протянула собственные дары.

Среди «волхвов», при виде их, пронесся разочарованный вздох. Ребятишки стали расходиться по своим койкам.

— Это тебе от Лизы, — немного нервно произнесла Ксюша, кладя Чусюккей на колени зефир и пузырьки, — Она просто… расстроена была. Павлик — ее друг, понимаешь? Ей показалось, что… ты его обидеть хочешь, пока он… слаб. Не держи на нее зла… ладно?

Чусюккей тут же перестала всхлипывать, вскинула на Ксюшу глаза, словно запоминая, и кивнула. Потом проворно раздербанила коробочку, достала зефирину и сунула в рот.

Ксюша отвела глаза, изо всех сил сдерживая брезгливую гримасу. Она раньше как-то не присматривалась к девчонке, а сейчас присмотрелась. Более некрасивого ребенка она в жизни не видела. Линия волос начиналась у самых бровей, словно у девочки вовсе не было лба. Припухшие узкие глаза на скуластом, худом лице пугали своей темнотой и пустотой. Как-то Ксюша смотрела научпоп про австралопитека Люси — прародителя человека. У нее там были такие же глаза — звериные. Рот же с неожиданно толстыми, припухшими губами напоминал мясистую воронку, беспорядочно утыканную мелкими, редкими и желтыми зубами, вызывая уже совершенно иные ассоциации — с какими-нибудь крупными морскими червями, вроде миксин.

Ксюше не терпелось уйти, но она не могла, не убедившись, что Лиза прощена.

— Ты… простишь ее? — спросила она, все так же избегая зрительного контакта.

— Она не говорит по-русски, — ехидно отозвалась одна из девчонок, — И не понимает.

— Как же…?

— Кем-га? — вдруг просипела Чусюккей с вопросительной интонацией. Голос жуткий, низкий, совсем не подходящий маленькой девочке.

— Что? — Ксюша растерянно оглядела малышей в поисках «переводчика», но те отводили глаза, — Ты прости, я только русский знаю… Я пойду, ладно?

Она торопливо выскользнула в коридор. Отчаянно захотелось в душ и кусок ядреного хозяйственного мыла, чтобы смыть с себя эту Чусюккей, хотя она к ней даже не прикоснулась. Воздух в коридоре показался свежим и сладким, как в весеннем лесу. Из-за двери их палаты раздавались всхлипывание Лизки и приглушенные, строгие голоса старшей сестры и заведующей:

— Что на тебя нашло?

— Я не знаю! Ничего не помню… В игровой была, а потом Ксюха…

— Ты понимаешь, что это недопустимо? Если поступит жалоба от родителей…

— Понимаю! Я не хотела! Мне просто померещилось…

Женщины вышли из палаты, сухо улыбнулись Ксюше и пошли по коридору. Девочка уловила обрывки их фраз:

— Может, стоит Анне Николаевне…

— … нажалуется…

— … ведь детдомовская…

— … по-русски не говорит…

— А если…

— … ерунда

Глава 3

Пашка угасал. Митхун с Петюном не отходили от его кровати, изо всех сил стараясь взбодрить. Смотрели вместе стримы игр, натужно хохотали, таскали ему из столовки сладкие рогалики, которые врач Павлу есть запретила, и скармливали по кусочку, как коту.

Потом к нему подселили мать, переведя мальчиков в освободившуюся плату, и им оставалось только приходить в гости.

— Позовите ее! — хрипел Паша, стараясь унять клокочущую в легких жидкость, — Мне надо извиниться…

— Кого это? — с подозрением спрашивала мать.

— Мы звали, — виновато отвечали друзья, — Она не идёт…

— Силой тащите!

Мальчишки боязливо переглядывались. Тащить девочку силой никто не хотел. Включая Лизку, которая после недавней потасовки, вообще старалась не выходить из палаты и целыми днями занималась тем, что расчесывала свой парик или смотрела сериалы.

Ксюша же старалась вернуться «в колею» и, несмотря на ухудшающееся самочувствие, упорно ходила в игровую, помогала тете Зое в столовой и всячески пыталась ободрить отца, который теперь, когда самое страшное уже было сказано мамой, приходил каждый день и приносил дорогие подарки.

Эти встречи были самым тяжелым в её и так непростой жизни. С мамой было иначе. Для мамы она по-прежнему была полноценным, живым человеком. Для отца же она уже лежала в гробу под двумя метрами земли. Это ей на могилу он приносил айпенсилы, кукол, тонны конфет и мягкие игрушки. И единственное, чем она для него отличалась от других мертвецов — это противоестественной способностью двигаться и говорить.

Пока что…

— Ну, успокойся, — стыдливо упрашивала она его, — Посмотри… видишь, того малыша?

Отец, играя желваками, кивнул.

— Еще совсем недавно говорили, что у него нет шансов. Я сама слышала, что…

Ксюша вдруг запнулась и умолкла, всматриваясь в пацанёнка лет четырёх, которого возбужденные родители кутали в сто одёжек на выход.

Ведь именно в его палате после потасовки Чусюккей спряталась от Лизы. И именно его мама взяла потом девочку под свою опеку, в то время как остальные мамаши продолжали инстинктивно детдомовских сторониться. Она попыталась вспомнить, какой был у мальчика диагноз, но не смогла. А может, и не интересовалась никогда. Помнила только из пересудов, что его собирались переводить на паллиатив, как вдруг… Что-то во всем этом было, но Ксюша никак не могла собрать в единый узор и чудесное исцеление, и байки о распространяющей рак девчонке.