В конце концов я позволил себе жареное гусиное бедро. Когда теперь вспоминаю, как это было вкусно, мне становится стыдно; в тот момент, когда я слизывал с пальцев жир, с Гени и случилось это, а я не знал и продолжал радоваться жизни.

На улице тем временем становилось всё более шумно, и уже трудно было различить: то ли люди веселятся, то ли уже нападают друг на друга? Я думал, не пойти ли домой – может, я уже понадобился Аннели. Но это была лишь отговорка, чтобы похвалить себя, на самом деле я ушёл потому, что у меня не осталось денег. Идти было приятно, потому что светило ноябрьское солнце, хотя уже и не в полную силу. Я придумал себе новую песню, которую хотел опробовать дома на флейте и сыграть для Гени после вечернего супа. Теперь он, может статься, никогда уже её не услышит.

На последнем отрезке пути, из деревни вверх к голодному подворью Штайнемана я заметил мёртвую змею, висящую на ветке куста. Но то оказалась не змея, а кожаный ремень от крепления искусственной ноги Гени. Сама нога лежала под кустом барбариса; если бы не ремень на ветке, я бы её и не увидел. Я потом везде искал Гени и ободрал все руки о колючие кусты. Я надеялся, что быстро его найду, и вместе с тем надеялся, что не найду, потому что если бы его тело лежало в зарослях кустарника, как его нога, то он был бы мёртв.

Я хотел молиться, но не знал кому.

Гени я нигде не обнаружил, должно быть, его кто-то утащил; сам он без ноги не сделал бы и шага. Я не мог себе представить, кто и для чего мог учинить такое, мне это казалось одной из тех загадок, какие загадывает людям чёрт: правильного ответа на них нет, поэтому разгадать их нельзя.

Остаток пути до дома я бежал в гору, с ногой в руке. Это казалось мне как в те времена, когда я копал могилы: если доставал из земли кость, я знал: человека, которому принадлежала эта кость, давно нет в живых.

Я не хотел, чтобы Гени был мёртв. Лучше уж мне самому быть мёртвым.

Аннели только и могла сообщить, что Гени ушёл вскоре после меня, он не сказал куда. Если на него напали по дороге и отстегнули ему ногу, это мог сделать только кто-то чужой, сказала она; в деревне его все любят, а кроме того, знают, что он дружен с правителем, а с тем никто не хочет враждовать. Но мне-то всё равно, был ли это чужой или сам чёрт, напасть на такого человека, как Гени, это подлость, а отстегнуть у него ногу – ещё большая подлость, потому что без неё он беспомощен, он ведь даже костыли не прихватил с собой из Швица.

Я положил ногу на соломенный тюфяк Гени и снова побежал в деревню. Я хотел попросить Поли, чтобы он со своим звеном пустился на розыски брата, но Поли я нигде не нашёл. У Айхенбергера, где он часто обретается, никого не было дома, и Полубородого тоже дома не было. И тогда я побежал к Ломаному; из-за своих сломанных ног он чаще всего сидит на лавке перед домом и потому всегда знает всё, что происходит в деревне. Но он ничем не смог помочь: ничего, дескать, не видел и не слышал, день прошёл впустую, все люди ушли на ярмарку в Эгери. Потом он непременно хотел рассказать историю, которую он всегда рассказывает, о паломнической поездке в Компостелу; пришлось прямо-таки вырываться у него из рук.

Единственный, кого я ещё встретил, был Кари Рогенмозер. Ему не пришлось даже специально идти в Эгери, чтобы напиться, с этим он управился и в своей деревне, и когда я спросил у него про Гени, он тут же рассказал одну из своих диких историй. Он уверял, будто видел, как Гени парил в воздухе, пролетал мимо над кустарником, это наверняка было связано с каким-то колдовством. Но Гени не чародей, он мой брат, и я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Пресвятая Матерь Божия, сделай так, чтобы он был жив.

Ave Maria, gratia plena,

Dominus tecum.

Benedicta tu in mulieribus [45] .

Гени не умер. Ему плохо, но он жив. Поли говорит, за это я должен благодарить его, но я не испытываю к нему благодарности, а если бы мог, я бы поставил его голыми коленями на кучу колючек или заставил бы каяться каким-то другим способом. Он хотя и воспрепятствовал самому худшему, но всё остальное допустил, ещё и гордится этим. Он считает себя большим командиром, а на самом деле его лишь используют, как натасканную охотничью собаку натравливают на зайца: если она его догонит, её потреплют по голове или почешут ей за ухом, но жареную зайчатину будет есть охотник, а собака пусть радуется, если ей бросят обглоданную кость.

Если бы это зависело от Поли, я бы искал Гени ещё долго, а через несколько дней он бы мне милостиво выдал, что всё это время его брат находился при нём. То, что я чуть не умер от тревоги, ему безразлично; пожалуй, об этом он даже не подумал, как он в драке никогда не думает, не сломает ли он часом противнику кости или не выбьет ли ему глаз; потом пожалеет, но это уже никому не поможет. Я никогда ему не прощу, никогда, никогда, никогда того, что он сделал Гени, своему родному брату, который даже защититься не мог. Если наша мать видела это с небес, то плачет, наверное, до сих пор.