«Я — ангел, состоящий на службе у нечистой силы и все равно делающий свою ангельскую работу», — говорил себе Марк. Работа над отчетом его прямо выручала, не давала киснуть.

Он и к отчиму применил тот же метод. До некоторой степени помогло. Потому и стал выходить к завтраку.

Попробовал понять, отчего Рогачов внезапно стал такой сукой. Ведь понять значит простить.

Главное в Рогачове, его суть, его стержень — то, что он писатель. Ходячий агрегат по созданию литературных миров. Сейчас он воображает себя покойником, пишущим с того света, и всё время настраивает себя на эту волну. Ему зачем-то необходимо гноиться на кого-то, находящегося рядом. На мать, слава богу, не хочет — остается только пасынок. Может, со временем выйдет из роли и снова станет человеком. Надо перетерпеть.

Сегодня, пятнадцатого марта, еще и выдался первый солнечный, по-настоящему весенний день. С заоконных сосулек капало, из открытой форточки пахло свежестью.

Мать отправилась на работу. Потом кто-то позвонил Рогачову. Он тоже оделся и ушел. В половине десятого, как обычно, почапал в универ и Марк.

На улице — красота. Журчат ручьи, слепят лучи, и тает снег, и сердце тает. Грязно только было очень. И скользко. На полдороге к метро нога соскочила с бровки — и в лужу, по щиколотку. В ботинке захлюпало. Обругав себя за растяпство, Марк побежал обратно — переобуваться. Перед тем как войти в квартиру снова выматерился — он еще по рассеянности, оказывается, дверь на ключ не запер. Совсем в облаках летаю, ангел херов.

Разулся на пороге, чтоб не наследить на линолеуме чавкающим ботинком, вошел бесшумно.

И услышал звуки из кабинета. Так это Рогачов дверь не закрыл! Тоже зачем-то вернулся.

Собирался тихо надеть кеды — по крайней мере в них не промокнешь — и так же бесплотно исчезнуть, чтоб не вступать с отчимом в разговоры, но из кабинета донеслось странное. Там кто-то негромко пропел: «Не счесть алмазов в каменных пеще-ерах». Тонким голоском, никак не рогачовским.

Заинтригованный, Марк приоткрыл дверь. Она скрипнула.

Полуобернувшись от письменного стола, с ворохом бумаг в руках, на него уставилась Маша-Мэри, дочь этой, как ее, Антонины Афанасьевны. На стуле лежали куртка и шапка. А Рогачова не было.

— Оп-ля, — сказала остроглазая девица. Сегодня она была в свитере и длинной джинсовой юбке. — Случай на улице Неждановой. Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Ни малейших признаков смущения. Еще и оскалилась. Растерян был Марк.

— Как ты сюда…

Преспокойно ответила:

— Ключ уперла. Когда в прошлый раз была.

— А за…чем? Что тебе тут нужно?

Положила бумаги, приблизилась. С любопытством стала его разглядывать.

— Чуднo. Ты моего папу знаешь, хоть он тебе чужой дядька. А я — нет. Не сильно больше, чем население самой читающей страны миры. Что типа есть такой писатель. Целую папку газетных вырезок про него собрала, тайком от маман. Она-то про него aut nihil, aut бяки всякие. Я воображала себе Льва Толстого. Сидит, творит, весь такой не от мира сего, ему не до дочки. С детства мечтала заглянуть в этот храм. А у меня принцип: если о чем-то мечтаю, обязательно исполняю. Чтоб потом мечтать о чем-нибудь покрупнее. Потому и увязалась за маман, когда она затеяла мосты восстанавливать. Но папаня меня, если честно, разочаровал. Никакой тайны в нем я не углядела. Мямлит чего-то, глазами хлопает. Но меня на лекциях учат: настоящая жизнь писателя в его рукописях, а без них между детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он. Вот я и решила. Проберусь сюда, когда дома никого. Загляну в богатый внутренний мир титана. Может, что интересное обнаружу. Знала, что маман ему нынче утром позвонит, вызовет на встречу. Дождалась, когда ты тоже уйдешь — и вуаля.

Она говорила очень быстро, прямо тараторила. И всё шарила по нему своим стремительным взглядом, странно улыбаясь — насмешливо и как-то ищуще.

Марк вспомнил, как сам партизанил в рогачовском столе. Что в этом человеке за червоточина? Собственных детей тянет за ним шпионить.

Один ящик стола — тот, что не закрывался — был выдвинут.

— Рукопись у него в другом ящике, его без ключа не откроешь. А в этом только деловые бумаги, документы, ничего интересного, — сказал он.

— Неважно. Буду считать, что мечта исполнена. Золотой ключик возвращаю.

Она протянула руку. На открытой ладони лежал ключ. Когда Марк хотел взять, пальцы сжались.

— Цап-царап. — Мэри тихо рассмеялась. — Есть у меня еще одна мечта. Появилась, когда я увидела милого брата. Так уж, чтоб два раза не вставать… Коли все равно ты меня застукал на месте преступления. In for a penny in for a pound33, как гласит учебник английской идиоматики.

Выдергивать руку было как-то странно. Так и стояли лицом друг к другу, очень близко. Она была пониже, чуть задирала голову. И всё улыбалась.

— Ты мне тоже всегда был жутко интересен, мой загадочный счастливый брат.

— Почему счастливый?

— Потому что папаня ушел от меня к тебе. Вот скажи, ты что больше всего любишь?

— А? — Он не поспевал за ее скачкaми. — Больше всего? Не знаю…

Мэри удивилась.

— Да как же ты живешь, если не знаешь, что больше всего любишь? Я больше всего на свете люблю нарушать всякие табу. Вижу табу — говорю себе «бу!». Вот гляжу я на тебя и вижу — что?

— Что?

— Табу на ножках. Висит груша — нельзя скушать. Потому что будет инцест. Люблю кушать то, что нельзя.