— Ты потеряла малыша? — тихо спросила Анжелина. — Я не хочу быть нескромной, Октавия, но я ничего не знаю о твоем прошлом.

— Я была замужем, — доверительно стала рассказывать пожилая женщины. — Мой супруг умер во время эпидемии холеры в 1854 году — бедствие затронуло и Лозер. В то время я кормила грудью годовалую дочку. Болезнь забрала ее у меня через две недели после смерти ее отца.

— Боже мой, как мне жаль тебя! — воскликнула Анжелина, беря Октавию за руку. — Как ты, должно быть, страдала! Какая я же неразумная! Я-то думала, что на свете нет никого, несчастнее меня! Но каждый несчастен по-своему.

— Да, каждый несчастен по-своему. Я отреклась от Бога и даже пыталась повеситься. Если бы не мадемуазель Жерсанда, я сейчас покоилась бы на кладбище Манда, рядом с мужем и моей малышкой. Надо было видеть все эти тела, сваленные на телеги, чтобы понять, почему люди теряют веру в Бога. Доктора советовали сжигать зараженные трупы, но сначала все отказывались это делать. А потом у них просто не стало выбора. Смерть косила целые семьи. Не знаю, как я выжила! Но сейчас я здесь и буду ухаживать за твоим сыном так, словно он мой ребенок.

— Я в этом не сомневаюсь, Октавия. Прости, что заставила тебя погрузиться в столь печальные воспоминания.

— Тут нет твоей вины, — мягко ответила служанка. — Мы часто говорим об этом с мадемуазель Жерсандой. Она смотрит на меня, качая головой, и восклицает: «Ах, моя дорогая Октавия, ты помнишь тот летний вечер, когда я обрезала веревку, на которой ты болталась?» Тогда мне было двадцать лет. Я работала прачкой у мадам Терезы де Беснак, суровой, властной женщины, которая все дни напролет проводила в храме, а по вечерам читала Библию. Мадемуазель была ее единственной дочерью. Она так и не нашла супруга по своему вкусу. Мсье де Беснак, отец мадемуазель, из-за этого даже возненавидел дочь. Черт возьми, он мечтал о наследнике мужского пола, которому мог бы передать все свои владения!

— Вероятно, мадемуазель Жерсанда была очень красивой, — сказала Анжелина, потрясенная откровением Октавии.

— Она была настоящей красавицей, изящной, живой, с белокурыми волосами и светло-голубыми глазами. Я до сих пор удивляюсь, как она сумела спасти меня. Я прикрепила веревку к последней перекладине лестницы в риге имения, ведь после смерти мужа и ребенка я жила в каморке над конюшней Беснаков. Мадемуазель нашла меня повешенной. Кажется, я сопротивлялась, отбивалась. Но она хладнокровно взобралась по лестнице с серпом в руках и перерезала веревку. Хорошо, что она держала меня за руку. Это смягчило удар, ведь падала я с двухметровой высоты. Когда она развязала скользящий узел и я смогла свободно дышать, то поняла, что мой час еще не настал и что я буду жить долго. Больше мы не расставались. Мадемуазель сделала меня своей горничной, научила читать и писать. Однажды вечером она призналась мне, что и сама пережила ужасную трагедию.

— Ужасную трагедию? — спросила заинтригованная Анжелина. — Неужели это связано с тем ребенком, о котором она говорила? Которому причинила зло?

Служанка так и подпрыгнула, с ужасом глядя на Анжелину.

— Боже, да я просто старая болтливая сорока! — укоризненно покачала она головой. — Когда я бездельничаю, то тараторю без умолку.

Фиакр проезжал через Касте-д’Алю. Кучер пустил лошадь шагом. Анжелина поняла, что Октавия уже пожалела о своих словах, и сменила тему. Несомненно, когда-нибудь ее дорогая мадемуазель Жерсанда поведает молодой женщине о своем таинственном прошлом.

— А вот таверна, в которой я ночевала, — сказала Анжелина, показывая на дом с желтыми ставнями. — Дилижанс часто останавливается здесь. Весной я выходила в этом месте. Цвела вьющаяся по террасе глициния, наполняя воздух пьянящим ароматом… Каждый раз я сгорала от нетерпения, так мне хотелось снова увидеть сына. А на обратном пути меня душили слезы.

Анри, возможно, почувствовав, что лошадь замедлила шаг, открыл глаза и заплакал. Анжелина, улыбаясь, склонилась над сыном.

— Мое сокровище, мой золотой! Не бойся, мама рядом.

Она посадила его к себе на колени. Ребенок не сводил с нее глаз. Вдруг он улыбнулся ей, обнажив четыре резца, похожих на маленькие жемчужины.

— Октавия, посмотри на эти крохотные зубки! — с восторгом воскликнула Анжелина.

— Я смотрю, как он любуется тобой, — ответила служанка. — У малышей хорошо развиты инстинкты. Он чувствует, что ты его мать.

— Правда? — спросила Анжелина. — Пусть для него я еще незнакомка, но он улыбнулся мне. Он не выглядит ни испуганным, ни взволнованным. Скоро он назовет меня мамой.

— Увы, нет, моя бедная крошка! Анри будет расти в городе, мы будем с ним гулять. Позднее он станет играть на площади с другими мальчиками. Если ты хочешь сохранить тайну его рождения, тебе придется смириться с тем, что он, едва научившись говорить, будет называть тебя по имени.

Немного раздосадованная молодая женщина вскоре успокоилась. По сути, разве это так важно? Ее сын будет расти в достатке, его будут холить и лелеять. Он никогда не узнает, что такое голод и холод. А что касается любви, то он получит ее столько, что его юное существование станет похожим на прекрасную, залитую солнцем ровную дорогу, усыпанную лепестками роз.